– «Марш тунеядцев» вы пронизываете пародиями на народные песни – это оскорбительно для народа!
– Я не буду пронизывать, – так же поспешно пообещал Меерович.
Снова помолчали.
– Товарищи, прошу высказываться! – призывал председатель Управления, но никто не спешил откликаться на его призыв. И вдруг его взгляд упал на меня. – А драматург не хочет поделиться своим мнением о спектакле?
– Хочу. – И тут я, наивный борец за качество, им очень помог: высказал все претензии к режиссуре и перечислил те исправления, которые, на мой взгляд, надо сделать. Обрадованные члены комиссии, довольно потирая руки, приняли решение: «Поддержать претензии автора пьесы, премьеру отложить до исправления перечисленных недостатков».
– Вы – убийца! – заявил мне Ансимов после заседания. – Убийца собственного спектакля.
– Почему? – удивился я. – Доделаем и выпустим.
– Запомните на всю дальнейшую жизнь: к отложенным премьерам не возвращаются… Конечно, они бы всё равно нашли к чему придраться, но вы им здорово помогли! Я вас должен огорчить: спектакль похоронен. И не только в нашем театре, но и во всех остальных.
– Но в театре Гоголя уже репетируют!
– Прекратят. Везде прекратят, во всех городах, по всей стране.
– Но почему? Почему?! – чуть не взвыл я.
Ансимов спокойно объяснил:
– Когда в столице нашей необъятной Родины за день до премьеры запрещают спектакль, это настораживает республиканские и областные партийные органы, и они дублируют решения, принятые в Москве.
Увы, он опять оказался прав: работа над «Семью робинзонами» была приостановлена и в театре Гоголя и во всех тех театрах, о которых говорил мне Саква. Как будто над этим названием повисло чьё-то проклятие, и в кино, и в театре. А потом я стал подозревать, что меня элементарно сглазили, и даже вспомнил, когда и где. Это было на всесоюзном семинаре начинающих кинематографистов, который проводился под Москвой, в Болшево. Мы жили вдвоём в одной комнате с драматургом Татарским (кажется, его звали Андрей).
В то время я был ещё начинающим, но уже преуспевающим: один мой сценарий, «Сорок минут до рассвета», снимался в Белоруссии, на другой сценарий, «Семь робинзонов», был подписан договор и приезжал конкретный режиссёр Сегель, с которым мы вместе работали, а у Татарского, с его слов, шла волна неприятностей: спектакли по его пьесам закрывали во многих театрах, один за другим. «Ты – счастливчик! Ты – везунчик! – повторял он мне. – Ты – удачник!». У него были чёрные пронзительные глаза, чёрные волосы – он был похож на безусого Сталина. Нужно было держать дулю в кармане, а я не знал. Я работал над «Семью робинзонами», он писал пьесу для ТЮЗов, которая называлась «Бумеранг». Эта была его первая пьеса, которая принесла ему успех, она была поставлена во многих театрах страны, а у меня, после встречи с ним, начались сплошные неприятности: запретили спектакли, сняли с экранов фильм, разбился режиссёр. Когда я впоследствии поделился своими предположениями с Сегелем, он не стал иронизировать или смеяться, а очень серьёзно спросил:
– Ты, небось, хвастался своими успехами?
– Он расспрашивал – я рассказывал.
– Вот он и украл твою удачу.
Я не думаю, что Татарский желал мне зла – мы были в дружеских отношениях, но факты есть факты: спектакль «Семь робинзонов» был запрещён к постановке во всех концах нашей необъятной страны, «где так вольно дышал человек».
Прошло несколько лет. (Очень хочется рассказать, поэтому я забегаю вперёд).
Под Москвой проходил очередной семинар писателей-юмористов. Ежедневно, на одном из занятий, два-три литератора читали свои рассказы. Когда дошла очередь до меня, я, вместо рассказов, прочитал первую картину «Робинзонов», которую приняли очень здорово, расспросили о судьбе пьесы и потребовали прочитать до конца. Редактор издательства «Искусство», любимая всеми нами Лариса Владимировна Гамазова, заявила:
– Я её опубликую.
Я скептически хмыкнул:
– Над этой пьесой витает Фурцевское «ха-ха», вам не разрешат.
– Я знаю, как их обдурить.
И она их, как говорила моя покойная бабушка Люба, «таки да» обдурила: составила репертуарный сборник под названием «Дружный смех»: юмор всех шестнадцати республик Советского Союза. Поскольку я тогда ещё жил в Киеве, она вставила мою пьесу от имени Украины – и «Робинзоны» проскочили в печать. Великая это была сила – дружба народов, правда?
Так, спустя годы, моя «крамольная» пьеса стала обретать вторую жизнь (Очевидно, со временем, сглаз ослабел). После выхода сборника, состоялся всесоюзный конкурс студенческих театров. Семь театров, в разных городах, от Мурманска до Улан-Удэ, успели выпустить спектакли по моей пьесе и все семь стали лауреатами этого конкурса.
Я узнал об этом, когда стал получать от них афиши, программки, рецензии и приглашения приехать. Потом «Робинзонов» ставили областные драматические театры, молодёжные и, даже, кукольные. И, наконец, я отвёл душу и сам поставил её в своём Московском театре «Гротеск».
