Смейся, паяц! полностью

– Алексей Петрович, – обратилась она к нему, – ну-ка, доложите, что там произошло со спектаклем Поклада и Каневского?

– Видите ли, я ещё не знаю, но…

– Как это вы не знаете! – она прервала его, гневно стукнув ладонью по столу. – Очень плохо, что вы не знаете!.. Запомните: не мы нужны Покладу и Каневскому, а они, Поклад и Каневский, нужны нам! Если мы будем так относиться к их творчеству, они плюнут и перестанут работать для нас, для искусства Украины!.. Мы их просто потеряем! – Увидев, что на лице у референта отразилось непереносимое отчаянье от мысли о возможной потере Поклада и Каневского, шефиня смягчилась. – Я верю, что вы всё осознали – идите, разберитесь и доложите. Немедленно! – Когда этот мальчик для битья вышел из кабинета, она снова повернулась к нам с искренней заинтересованностью:

– А теперь поговорим о ваших планах. Над чем работаете?

– Да, но… Нас волнует судьба этого спектакля… И мы бы хотели…

– И я очень хочу. Хочу, чтоб у вас всё было хорошо! И верю в это! Верю! – Она встала, обняла нас за плечи и повела к дверям. – Приходите! Приходите почаще! Я вам всегда рада!

Мы вышли из кабинета, дошли до конца коридора, остановились, посмотрели друг на друга.

– Ты что-нибудь понял? – спросил Игорь.

– Нет, – признался я.

– И я нет.

– Но согласись, что это великое искусство: двадцать минут говорить, не переставая, и ничего не сказать! Наверное, их этому специально учат: уроки обаятельной демагогии.

– Если это так, то она – отличница, – мрачно подытожил Игорь.

Конечно, никакого ответа мы так и не получили и спектакль спасти не удалось.

А вслед за Киевом, его запретили и в Харькове, и в Симферополе и в других городах Украины, где пьесу уже поставили или ещё репетировали. Приходили комиссии из партийных органов и находили там антисоветчину. Причём, сами они никогда не подписывали никаких приказов о запретах или снятиях спектаклей – они «рекомендовали» местным управлениям культуры ещё раз подумать и сделать выводы. И те их делали.

Всё по отработанной схеме!

А чтобы более понятной была обстановка в стране, приведу здесь фрагмент из моего рассказа «Сказки дедушки Исая»:

«…А вы про продажную девку империализма слыхали? Нет? То-то! В наше время так науку генетику обзывали. Мы про неё тогда ничего не знали, но очень с нею боролись, вместе с партией. Тогда это было здорово налажено: мы гневно осуждали то, чего не читали, и громко славили то, чего в глаза не видели… Ещё вейсманистов-морганистов клеймили. Кто такие? Про вейсманистов не знали, а про морганистов догадывались, что это что-то, связанное с моргом. Мы и саксофон запрещали, потому что почуяли в нём сексуальность. А на телевидении со всеми бородатыми боролись, не пускали их на экран: или сбрей бороду, или уволим. Долго боролись, пока юбилей Карла Маркса не наступил. А слово «джаз» даже произносить было неприлично, его употребляли только, чтобы заклеймить: «Знаете, до чего он докатился? До джаза!». Ну, за такое оскорбление сразу за грудки… Как почему? Потому что джазовые мелодии, да и вообще, всякие песни про любовь, нас тогда разлагали, а доклады и политинформации – мобилизовывали. Вечером, в койке, тихонько послушаешь разлагающую музыку Дюка Элингтона, а утром на службе его же и разоблачишь. Вот так и жили, между разложением и разоблачением. Я уже не говорю о врагах народа – тех сразу за ушко и на солнышко, то есть, на мороз, в сибирские лагеря. Все семьдесят лет с врагами боролись, потому что, как выяснилось, врагов было большинство, а если точнее, то, в основном, все были врагами, только не все об этом знали…».