Самое большое испытание для их семейного благополучия – это ежегодный приезд Людиных родичей. Первой всегда приезжала тётя, шумная, вездесущая, бесцеремонная. Как-то войдя в кабинет Йорга и увидев на стене портрет Карла Маркса, она восторженно произнесла: «Йорг! Какой у тебя красивый дедушка!». В каждый свой приезд привозила с собой глицерин и «Тройной одеколон», чтобы сварить мыло «для подарка Йоргу». Когда она доводила своё варево до кипения и вливала туда «Тройной одеколон», по квартире распространялся такой аромат, что даже привыкшая Люда убегала во двор. А Йорг, который с детства прожил в утончённых запахах дорогой французской косметики, сходил с ума от этой вони и в панике удирал в командировку. Потом приезжали папа, мама и брат. Приезжали непременно вместе, для того, чтобы сложить все привезенные деньги и купить большой ковёр: они жили в каком-то маленьком городке на Украине, там наличие ковра считалось признаком принадлежности к высшему обществу, поэтому за свой привезенный ковёр семья получала приличную сумму денег.
В Берлине они покупали самый большой ковёр, метров шесть на пять, скатывали его и несли через весь город на плечах, как Ленин бревно на субботнике. Больше их в Берлине уже ничего не интересовало, выходить отказывались, сидели дома у телевизора в ожидании отъезда.
Когда Йорг усаживал всех завтракать за красиво накрытый стол, папа, который очень следил за своим здоровьем, трогал пальцем сосиску, определял, что она недостаточна тёплая, и погружал её в чашку с кофе, чтобы подогреть. Предварительно он в чашку опускал тот же палец, чтобы убедиться, что кофе горячий. При виде этого, травмированный Йорг, вскакивал, хлопал себя по лбу: «Люда! Мне же надо в Дрезден!» и снова удирал в командировку.
Когда мы приехали к ним впервые, они ждали прибавления семейства, поэтому решили купить старый домик в пригороде.
Осмотрев дом, все стали наперебой предлагать варианты его реконструкции:
– В подвале надо сделать бассейн.
– Но подвал не отапливается.
– Очень хорошо: зимой бассейн покроется льдом и будет каток!
– А во льду можно пробить прорубь и ловить рыбу.
– Всё это ерунда! В подвале надо разводить шампиньоны.
– Дом такой сырой, что шампиньоны сами будут расти на стенах.
– Надо, чтобы они росли на потолке, над плитой, и падали на сковородку.
За этими прожектами мы незаметно вернулись в центр города и подъехали к зданию Верховного суда. Рядом с ним было маленькое кафе под названием «Последняя инстанция». Разговор о жареных шампиньонах разбудил аппетит и мы вошли в это кафе.
Йорг указал на большую, толстую книгу с металлической обложкой, висящую на цепи над стойкой. И пояснил:
– Это летопись. О завсегдатае этого кафе, самом большом пьянице и гуляке.
– О, я хочу посмотреть.
Йорг стал просить, чтобы мне разрешили раскрыть эту книгу. Бармен милостиво кивнул. Я бросился к стойке, с нетерпением откинул тяжёлую обложку и… увидел своё изображение: книга состояла из зеркал, и каждый любопытный становился героем летописи.
Потом Йорг и Люда повезли нас в зоопарк на крестины новорожденных медвежат – это всегда шумное и весёлое празднество. Директор зоопарка приветствовал гостей и представил им новорожденных. Известные люди, шефы зоопарка, окропили медвежат лимонадом и нарекли их Юли и Кони. Для них был накрыт стол, приготовлена вкусная закуска: бананы, яблоки, морковка… Вообще, зоопарк – это любимое детище всех берлинцев. Звери живут не в клетках, а в вольерах и павильонах, за ними любовно ухаживают, хорошо кормят.
Разыгрывается специальная лотерея в пользу зоопарка, вносятся пожертвования от организаций и отдельных граждан. Различных животных опекают различные учреждения: заводы, фабрики, театры. Даже полиция над кем-то шефствует, кажется, над птичками.
Кстати, о полицейских. Они проявляли ко мне удивительную снисходительность. В Берлине много машин, в центре невозможно припарковаться, все стоянки забиты до отказа. В начале я добросовестно искал свободное место и в поисках его доезжал почти до Москвы. Потом мне это надоело, и я начал ставить машину на тротуарах, на стоянках такси, даже у полицейских будок. Возмущённые такой наглостью, полицейские пронзительно свистели и бросались ко мне, размахивая штрафными квитанциями. Но сначала они пытались провести со мной душеспасительную беседу. Это было их роковой ошибкой. Из школьного запаса немецких слов я помнил только «Анна унд Марта фарен нах Анапа» и «Вир марширен гут», что было явно недостаточно для диалога. Но недостаток количества я компенсировал избытком качества: эти две фразы произносил в разных вариантах, с различными интонациями, помогая себе жестами и мимикой. Я размахивал руками, как Луи де Фюнес и строил гримасы, как Фернандель. Ошеломлённые моим натиском, полицейские в конце концов сникали и, махнув на меня рукой, решали не связываться: мой кошмарный немецкий доводил их до изнеможения, а моя жестикуляция их укачивала. Так я завоевал право ставить машину в любом месте Берлина.
