Однажды в Минске я познакомился с очаровательной восемнадцатилетней девушкой Наташей, поразительно похожей на популярную французскую актрису Марину Влади, которую советские зрители впервые увидели в фильме «Колдунья». У Наташи были такие же длинные белые волосы, такая же изумительная фигура и такие же миндалевидные глаза. Мы встречались с ней несколько дней подряд. Она была трогательно доверчива и какая-то прозрачно-наивная, поэтому я её даже ни разу не поцеловал и, вообще, к ней не прикасался. Когда осталось два дня до моего отъезда, я ей сообщил об этом.
– Я буду плакать, – тихо произнесла она. Это было признание, мне захотелось её обнять.
– Давай посидим. – Я подвёл её к парковой скамейке. На Наташе было летнее крепдешиновое платье, которое очень мялось. – Не садись на него, приподними.
– Не могу, – ответила она. – Я без трусиков: летом не ношу, мне жарко.
Признаюсь, это открытие меня взбудоражило: сидеть рядом с девушкой, которая без трусиков – это возбуждало. Я обнял её и впервые поцеловал.
– Пойдём ко мне.
Она неумело чмокнула меня в ответ, мы пошли в гостиницу, и там произошло то, что должно было произойти. Потом она позвонила маме, попросила разрешение остаться ночевать у подруги и осталась у меня до утра.
С тех пор, приезжая в Минск, я звонил ей ещё из аэропорта и, когда подъезжал к гостинице – она уже стояла и ждала. Наши периодические встречи продолжались около года, пока шла работа над фильмом. Потом прервались. Она писала, порывалась приехать в Киев, но я не разрешал: я не хотел повторения истории с Ликой.
В Минск я приехал лет через пять, позвонил – она примчалась. Была уже замужем, чуть располнела, но, по-прежнему, очень хороша. Мы пообедали, вернулись в номер и провели несколько незабываемых часов.
– А если муж узнает, что ты ему со мной изменяешь? – спросил я.
– Я не изменяю ему с тобой – я тебе изменяю с ним, – очень серьёзно ответила она.
Это была наша последняя встреча.
Когда я и Роберт подписывали договор на большую работу: пьесу или сценарий, мы уезжали в какой-нибудь дом творчества и вкалывали, как в зачётном лагере: день за три. Но это не означало, что мы там надевали на себя пояса верности: в каждой такой поездке непременно возникала какая-нибудь амурная история.
В семидесятом году в Пицунде открылся Дом творчества кинематографистов – конечно, одними из первых там были мы. Дом стоял на берегу моря, роскошный пляж, пальмы, солнце – всё это, естественно, отталкивало от работы, но мы брали себя в руки и четыре-пять часов сидели в закрытой комнате и сочиняли. Ну, а после этого, к вечеру, выходили на боевую тропу. Среди отдыхающих я заметил худощавую миловидную женщину с призывными зелёными глазами. Несколько раз я ловил на себе её взгляд. Понятно, что я немедленно откликнулся на призыв – мы познакомились, лежали рядом на пляже, загорали, беседовали. Её звали Ирина, москвичка, инженер, работала в каком-то проектном институте, который участвовал в создании этого дома Творчества – поэтому им ежемесячно выдавали сюда по несколько путёвок. Ей было чуть меньше тридцати, мне чуть больше, плюс море, солнце, атмосфера курорта – всё это способствовало тому, что наши отношения стали более конкретными. Все последующие ночи она провела в моей комнате. У нас с ней было удивительное биологическое совпадение, как с Зосей, даже покруче. Она сходила с ума от непрерывных оргазмов, а меня это распаляло всё больше и больше. На завтрак мы шли разными путями, сидели за разными столиками, но оба одинаково не выспавшиеся, с синими кругами под глазами.
– Ты ещё не устал отдыхать? – ехидно спрашивал меня Роберт.
Её путёвка закончилась, она уехала раньше нас, но каждый мой приезд в столицу мы непременно встречались. Когда выпивала, начинала рыдать, что я скоро уеду, и она опять останется одна – это было что-то вроде истерики. Но я знал, как лечить женскую истерику: у мужчины есть лекарство, которое всегда при нём. Наши встречи проходили так же бурно и страстно, как в Пицунде. Когда я переехал в Москву, стали видеться реже и реже. Постепенно горячая связь остыла и прервалась.
