Как я уже писал, наша квартира состояла из блочного дома и пристроенной к нему вставки. Эти объекты возводили разные тресты, поэтому дом и вставка проседали не равномерно: дом быстрее уходил в землю, вставке не удавалось его нагнать – это привело ко всё увеличивающимся трещинам в стенах и в потолке. Сквозь потолок уже можно было наблюдать звёздное небо, а сквозь стены к нам свободно проходил управдом. Майя настаивала на ремонте, но я в ужасе отмахивался. Когда она уходила на работу, я доставал длинные полоски белой бумаги, предназначенные для заклейки оконных рам на зиму, и заклеивал ими трещины в стенах и на потолке. Когда, вернувшись с работы, она снова заводила разговор на эту тему, я делал удивлённое лицо, мол, «Какие трещины, где?». Она поднимала глаза к верху, видела результаты моей деятельности, начинала хохотать и тема ремонта отодвигалась ещё на день.
В это время пошла вторая волна эмиграции в Израиль и Америку. Уехали Юра и Галя Кармелюки, уехал Женя Терентьев, уезжали мои соседи, сокурсники, коллеги-литераторы и журналисты. Несмотря на все немыслимые преграды и издевательства, чинимые властями (По Киеву ходила фраза Первого Секретаря ЦК Украины Щербицкого: «Я их выпущу с маленьким чемоданом и большим инфарктом»), поток покидающих страну не уменьшался. Я процитирую фрагмент из моей повести «Тэза с нашего двора», в которой описал этот период:
«Ехать или не ехать» – спорили до хрипоты, до скандалов, до взаимных оскорблений. Бурлила Одесса, Киев, Ленинград, Тбилиси – их покидали еврейские семьи. Дельцы и интеллектуалы, спекулянты и философы, трудяги и прохиндеи рубили корни и срывались с насиженных мест, увлечённые потоком, подгоняемые слухами, боязнью не успеть, опоздать, остаться в ловушке… У каждого своя идейная платформа, своя причина и своя цель. Одни уезжали, оскорблённые «постоянной второсортностью», из-за неустроенности и бесперспективности, другие – чтобы «прильнуть к национальной культуре и религии», третьи – «ради будущего детей», четвёртые – «чтобы ещё хоть чуть-чуть пожить по-человечески»… Предусмотрительные тщательно готовились, учили языки, скупали «дефицитные там» украшения, оптику, столовое серебро. Легкомысленные или отчаявшиеся бросались в эмиграцию, не раздумывая, как в воду, закрыв глаза и вытянув вперёд руки с заявлениями в ОВИР.
Те, кто оставались, возмущённые, удручённые, перепуганные, пытались противопоставлять свои доводы, убеждая оппонентов и себя. Ярые патриоты: «Это моя земля! Здесь родился – здесь и умру!». Приросшие сердцем: «Не могу бросить друзей – вместе учились, вместе вкалываем». Сломленные жизнью: «Понимаю, что надо, но у меня не хватит сил на оформление документов». Печальные пессимисты: «Всё равно не выпустят». Атакующие оптимисты: «Настанет время – и у нас всё изменится, тогда обратно приползёте!»…
Под каждой крышей и за каждой стенкой кипели шекспировские страсти, натягивались до предела и со стоном рвались родственные связи. Граница-трещина раздвигала семьи, раскалывала супружеские постели, разрывала любящие сердца.
