Потом спектакль по этой же пьесе был запрещён комиссией обкома в Харьковском Академическом театре имени Шевченко, где играли блистательные артисты и было уже продано вперёд десять аншлагов.
Поводом для прибытия комиссий был успех: переполненные залы, проданные вперёд билеты, хвалебные рецензии – всё это вызывало подозрение, что там «что-то не то». Спектакли рассматривали под микроскопом и находили в них «злопыхательство», «насмешку над нашей действительностью», а иногда, и «антисоветчину». Даже премьера безобидного эстрадного ревю о Киеве во дворце «Украина» была приостановлена, пока из сценария не изъяли все мои монологи и не сняли мою фамилию с афиши. Спектакли с моей фамилией были выдворены и со сцен театров в Симферополе, Одессе, Николаеве… Запретили премьеру даже в маленьком городе Мукачево, но об этом я расскажу чуть подробней.
Эту пьесу я написал вместе с Виккерсом и назвали мы её «Коричневый Феникс». В истории известны случаи со Лженероном, Лжедмитрием, а наша пьеса была о Лжегитлере. О том, как маленькому цирковому артисту-неудачнику по имени Хуго, который всю жизнь мечтал создать номер, где кролик пожирает удава, предложили в конце жизни въехать в историю на белом коне: стать фюрером и возродить фашизм. Для этого в Аргентине была создана якобы спасшаяся семья: сам Гитлер, Ева Браун и их двое детей, сын и дочь, родившиеся уже в изгнании. Пьеса начинается в день Икс, когда завеса тайны чуть приподнимается для того, чтобы пошли первые слухи о том, что фюрер жив. И происходит необратимое: новая служанка, которая оказалась дочерью солдата, погибшего при охране гитлеровского бункера, травит его стрихнином; приглашённый врач, оказывается узником Освенцима; жених дочери, итальянский коммунист, рассказывает, как многотысячная демонстрация топтала портреты Гитлера и Муссолини… В конце пьесы, Хуго, который так мечтал сыграть свою роль, сам уходит из жизни со словами: «Кролик не может проглотить удава».
Будучи в Ленинграде, я позвонил Товстоногову. Он вспомнил о нашей встрече:
– А, человек слова?
Мне было ужасно стыдно. Но он меня принял, пьесу прочитал очень быстро и пригласил для разговора.
– Роль Хуго артисты ждут всю жизнь и умирают не дождавшись. Требуйте, чтобы эту роль играли артисты не старше пятидесяти лет: старше – не выдержат экспрессии и напряжения. Поздравляю! Эту пьесу возьмут много театров.
– А вы? – с надеждой спросил я.
– Я бы немедленно взял, но, – он развёл руками. – В прошлом году я поставил «Карьеру Артура Уи», как вы знаете, тоже про Гитлера. Я не могу иметь двух Гитлеров, не имея ни одного Ленина.
Товстоногов оказался прав: пьесой заинтересовались много театров. Первым её успел поставить в Мукачево молодой режиссёр Шевченко (по-моему, Володя), выпускник Киевского Театрального института. Я очень боялся, что в маленьком городе, в периферийном театре, актёры не потянут эти роли. Да и отсутствие опыта у молодого режиссёра настораживало. Но когда приехал на сдачу спектакля, был приятно удивлён: оказывается в Мукачево, из-за благоприятного климата, съехалось много прекрасных актёров. Исполнитель Хуго был великолепен, да и весь ансамбль оказался на высоте. Спектаклю был гарантирован успех, но… Приехала комиссия из Ужгородского обкома и спектакль отменили, обвинив его «в пропаганде фашизма».
– У вас четыре фашиста и всего один коммунист – добавьте ещё трёх коммунистов!
– Это же не футбольная команда! – чуть не взвыл я, но ничего не помогло, спектакль был изъят из репертуара. И, как всегда, узнав про этот скандал, во всех других городах репетиции «Феникса» по распоряжению местных обкомов тоже были приостановлены.
Как вы понимаете, после всего этого у меня не могло не выработаться здоровое чувство «повышенной любви» ко всем обкомам.
После каждого убийства моего спектакля я приползал домой разбитый и опустошённый, сутки валялся на тахте, постепенно приходя в себя. Из соседней комнаты доносился приглушённый разговор родителей, тревожный голос папы: «Что делать?» и успокаивающие ответы мамы: «Надо дать ему отлежаться. Он сильный, он поднимется, и снова будет воевать с этими мерзавцами». Но папа не выдерживал, тихонько входил в комнату, садился рядом, гладил меня по щекам и успокаивал: «Всё будет хорошо, сынок, будет хорошо!».
– Папа, но они же не дают жить!
– В мудрых еврейских книгах сказано: «Чем хуже, тем лучше».
– Но хуже уже некуда!
– Ещё немножко потерпи: дойдёт до пика – и всё у них рухнет. Уже недолго осталось!
Это он говорил за два года до начала Перестройки.
