Я тоже получил несколько вызовов, но даже мысль об эмиграции приводила меня в ужас. Мне стало сниться, что я стою в бесконечной очереди в ОВИР, ищу блат, чтобы добыть какие-то специальные ящики для отправки багажа, по полдня выстаиваю за справками о том, что не брал на прокат телевизор, хотя у меня был свой собственный; что сдал радиоточку, которой у меня никогда не было, и ещё за десятками аналогичных бумажек, таких же бессмысленных и идиотских… Просыпался в холодном поту с огромным чувством облегчения, что это только сон. Потом, спустя годы, я анализировал, почему так страшился эмиграции – ведь я же довольно часто бывал за границей и, сравнивая, понимал, в каком дерьме мы обречены плавать всю жизнь. Причём, ясно осознавая это, находясь там, я знал, что, вернувшись, какое-то время буду грустить и переживать, а потом нырну в общий поток и поплыву, как и все, барахтаясь в этой жиже. Причём, меня не пугало начинать жизнь в чужой стране – я был уверен, что всюду выдержу, выстою, устроюсь и выйду на свой уровень. Так чего же я боялся?.. Самого переезда!.. Я уже объяснял, что я по гороскопу – Близнец, поэтому привыкаю к старым рубашкам, к старой мебели, к старой квартире («к старой жене», – подсказывала Майя). Всё это бросить – для меня было равносильно, как отрезать собственную ногу. И потом, самое страшное: разбирать вещи в шкафах, сдвигать мебель, паковать чемоданы, собирать свой архив, загружать его в картонные коробки… Два слова, которые всю жизнь вызывали во мне паническую дрожь: ремонт и переезд!
Майя очень хотела ехать в Израиль, и мама подталкивала меня к этому решению, но я категорически отказывался. Видя, что меня не сдвинуть за рубеж, Майя стала настаивать на переезде в Москву. У неё были убедительные аргументы, с которыми я не мог не согласиться: «Здесь у тебя все силы уйдут на борьбу с ветряными мельницами, ты перестанешь двигаться вперёд, тебе не с кем соревноваться, а там – тебя любят, там все твои друзья и коллеги, лидирующие в вашем жанре – ты должен быть среди них, играть надо в сильной команде!..». И потом, её не покидало предчувствие какого-то несчастья.
– Шурик, здесь будет беда, большая беда!
Я очень любил Москву, но меня устраивал статус-кво: регулярно бывать там, жить в гостиницах, встречаться с приятными мне людьми, делать свои дела и возвращаться в свой бар. Единственно, что омрачало жизнь, это телефонные счета за междугородние переговоры с Москвой. Когда их приносили, и я видел суммы, Майя и Маша повисали на мне с криком «Он не виноват!», потому что я с молотком бросался на телефонный аппарат. Конечно, я понимал, что постоянно живя в Москве, мог бы достичь намного большего, но уж очень не хотелось менять привычный уклад жизни. Я настолько привык к поездам, что нашу спальню называл купе, Машу – попутчицей, а Майю – проводницей. И только когда наша квартира стала просто разваливаться и Майя поставила вопрос ребром: или ремонт, или переезд – я выбрал переезд.
Мы готовились к переезду на волне подготовки к празднованию юбилея Киева, которому исполнялось полторы тысячи лет. «Что творилось в доме Облонских!». Сносили дома, перепланировали улицы, писали тематические песни и оратории, возводили различные монументы. Один из них, самый огромный, назывался «Родина-мать», фотографии его макета постоянно печатали во всех газетах: монумент изображал высоченную даму с интернациональным лицом, которую должно было быть видно уже на подъездах к Киеву. В правой руке она держала высоко поднятый меч, очевидно, чтобы отпугивать самолёты.
