Хотя машина прошла уже много тысяч километров, двигатель работал без перебоев. Правда иногда она начинала капризничать. Очевидно, как всякой особе женского пола, ей хотелось хоть немного внимания. Однажды ночью, в горах Словакии, она вдруг заглохла. Представляете: густая, непробиваемая темень, полное безлюдье, до ближайшего города оставалось ещё двадцать километров. Майя и Маша порядком испугались, но я был спокоен, я знал, что она просто решила напомнить о себе.
– Что будем делать? – спросила Майя.
– Сейчас возьму отвёртку, – ответил я негромко, но так, чтоб машина услышала.
Попробовал завести – глухо.
– Вот я уже иду! – с угрозой повторил я и даже открыл дверцу, чтобы машина поняла, что я не шучу.
Снова попробовал завести – снова без результата.
– Ну что ж… Я пошёл! – сказал я, вышел из машины, поднял крышку капота и выдал весь свой «аварийный максимум»: подёргал свечи, постучал отвёрткой по клеммам аккумулятора, проверил уровень масла. Затем вернулся в салон и подвёл итог:
– Это всё, что я мог для неё сделать! – повернул ключ, машина удовлетворённо замурлыкала, и мы помчались по дороге.
Когда пробег приближался уже к двумстам тысячам километров, от кузова стали отваливаться детали, и я ловил их на ходу. Моя отвёртка больше не помогала: капот прогнил, крылья отлетали, двигатель перекосился, проводка перегорела. Машина слепла и глохла. Близились холода. Я понимал, что если её немедленно не продам, то уже через месяц ни один покупатель её не заведёт.
Впервые помыв машину тёплой водой с мылом, я поехал в комиссионный магазин и поставил её на продажу. В прихваченную сумку переложил из «бардачка» карту, атлас, инструменты, оставшуюся мелочь и грустно вышел на улицу. Моросил дождь, было пронизывающе сыро – «Почему не взял зонт?». И тут я осознал, что от дождя меня всегда укрывала машина, защищала от холода, от жары.
А я, предатель, оставляю её навсегда. Она будет мокнуть и мёрзнуть на смотровой площадке и совершенно чужие люди станут её щупать, толкать и даже колоть шилом (были и такие «проверялы»).
Сердце сжалось в тоске, как по живому существу. Огромным усилием воли я подавил в себе желание вернуться и забрать её.
Когда я рассказал об этом брату Лёне, он понимающе улыбнулся:
– У меня было такое же чувство, когда продавал свою. Это, как расставание с первой любовью – со второй уже будет легче.
С тех пор у меня было много других машин, красивей, мощнее, современней… Но до сих пор, когда я вижу старенькие «Жигули», я бросаюсь к ним и с нежностью глажу по капоту. Я уверен, что узнаю свою машину по неистребимому запаху пластилина, который, конечно же, сохранился, несмотря на любую перекраску!
Жить в Киеве становилось всё тяжелей и тяжелей: Чем больше я получал признания, тем сильней меня там ненавидели. И не только из-за антисемитизма, была ещё одна важная причина, которая их страшно бесила: меня нельзя было снять с работы (я нигде не служил) и лишить зарплаты (я её не получал: основные мои заработки стекались со всего Союза и ложились на мой счёт в Агентстве авторских прав). Однажды в министерстве культуры Украины я отказался сделать в пьесе те поправки, которые они требовали.
– Учтите, без этих исправлений мы пьесу не приобретём, – пригрозил мне главный редактор Управления театрами.
– Хотите принудить меня голодом? – спросил я. – Но у меня есть другие источники дохода.
И тут мой собеседник, не в силах сдерживаться, со злостью бросил мне в лицо:
– Да! Я знаю! Вы – самое страшное явление в искусстве: вы неуправляемы!
Каждая вышедшая книга, каждая удачная публикация, каждая полученная международная премия – вызывали новую волну раздражения. Они запрещали театрам ставить мои пьесы на Украине, они давали указания не исполнять мои сценки и монологи на эстраде, но задушить меня им уже не удавалось: было ещё пятнадцать республик, откуда в агентство авторских прав стекались мои гонорары плюс денежные поступления из Болгарии, Польши, Чехословакии, где ставили мои пьесы, переводили мои книги и рассказы.
Постепенно я перестал иметь дело с киевскими чиновниками от культуры. Я продолжал жить в своей огромной квартире на берегу Днепра, но писал только для Москвы, Ленинграда и других республик.
В Украине, вместе с Робертом Виккерсом, я сотрудничал только с Тимошенко и Березиным, но тут меня достать было невозможно: Юра и Фима, минуя коллегию министерства, заходили прямо к министру, читали ему лично каждую нашу новую пьесу, и, польщённый таким доверием, он давал ей зелёную улицу и максимальный гонорар, отчего все мелкие шавки ещё больше психовали.
