При упоминании его фамилии все начинают улыбаться. Его афоризмы запоминаются на всю жизнь, его шутки повторяют в домах, на улицах, на концертах и даже на заседаниях Государственной Думы. Мы впервые встретились в Одессе, потом, спустя полгода, в Сочи: он приехал туда с театром миниатюр Аркадия Райкина, где работал завлитом. Райкин уже исполнял много его миниатюр и монологов, но Миша пожаловался мне и Роберту, что большая часть написанного им лежит у Аркадия Исааковича в столе, он их сам не исполняет, но и не разрешает отдавать никому другому.
– А почему ты с этим соглашаешься? – спросил я. – Почему не уйдёшь от Райкина в «свободное плавание»?..
Но он боялся так поступить, он ещё не осознавал свою растущую популярность. И даже потом, создавая программы уже для Карцева и Ильченко, триумфально выступая вместе с ними, он ещё много лет до конца не был уверен в себе, в своей уникальности, поэтому был очень раним и обидчив.
И только перед самым отъездом в Израиль, будучи на своём последнем семинаре «Фитиля» в Подмосковном Болшево, я увидел уже спокойного, уверенного Мастера, знающего себе цену.
Прощаясь, я сказал ему об этом.
Он, довольный, переспросил:
– Ты, и в правду, это заметил?.. Да, я уже поверил в себя!
Я ответил:
– Ты последний человек в Советском Союзе, кто, наконец, поверил в Жванецкого!
Но это не значит, что ему было легко – наоборот: чем больше росла его популярность, тем бдительней за ним следили партийные и советские держиморды.
В начале семидесятых, в Симферополе проводилась «Юморина», собрались все известные актёры и писатели, занимающиеся юмором. Приехал и Михаил Жванецкий. «Юморина» длилась три дня. В первый день, все, разбившись на группы по два-три человека, выступали в театрах, концертных залах, дворцах культуры. На следующий день все участники должны были выступать на стадионе. Билеты были проданы задолго до нашего приезда – этот парад имён был событием для города. Но, в последний момент, узнав, что в числе выступающих будет и Жванецкий, секретарь обкома концерт на стадионе запретил. Пока организаторы «Юморины» пытались спасти положение, мы с Мишей прогуливались по бульвару, ожидая результата.
– Что им от меня нужно? – грустно произнёс он. – Я один собираю полные залы, полные стадионы – филармонии зарабатывают, выполняют план, платят зарплаты своим артистам. Они должны целовать меня во все места, а вместо этого меня пытаются заклевать.
Стадион отстоять не удалось – секретарь обкома боялся ажиотажа. Но он его и добился: назавтра, когда в самом большом концертном зале города состоялся финал «Юморины», зал был забит до отказа, а улица перед входом – запружена народом, который правдами и неправдами пытался пробиться во внутрь.
Когда в издательстве «Искусство» готовился к выходу первый сборник монологов и миниатюр Жванецкого «Встречи на улицах», мне позвонила его редактор Лариса Гамазова, которая была редактором и моих сборников, добрая умница, болеющая за всех нас:
– Саша, у нас неприятность: Госкомитет печати затребовал Мишину книжку на закрытую рецензию, значит, хотят её зарезать. Если б вы могли срочно написать рецензию в «Советской культуре» – это могло бы её спасти.
С большим напором мне удалось договориться с главным редактором об этой рецензии, он долго сопротивлялся («Зачем нам дразнить гусей?»), я настаивал на трёх страницах, он соглашался на одну, наконец, сошлись на двух. Это была маленькая статейка, но когда она вышла, Гамазова радостно позвонила мне:
– Закрытой рецензии не будет, книжка выходит – приходите, я подарю вам сигнальный экземпляр.
Он писал о себе: «Я стар. Я толст. Я гипотоник и ипохондрик, но если б мне пришлось однажды, ушёл бы в армию или в Набережные Челны»… Он ушёл, он давно ушёл во все города и страны, где звучит русская речь, и живёт вместе с нами и поражает нас своей философией, своей мудростью, своими парадоксами, которые, как фейерверки, взрываются в небе, освещая, удивляя и радуя.
Мне всегда было близко творчество Аркадия Арканова, Григория Горина, Аркадия Хайта…
Меня радовало их неординарное мышление, талантливые придумки, но, при этом, я всегда мог понять, как это возникло и как осуществлялось, то есть, я мог проанализировать ремесло. Но когда я сталкиваюсь с творчеством Жванецкого, я не могу препарировать его мировоззрение, его парадоксальность и афористичность, потому что это уже – от Бога!
Когда он впервые приехал с концертами в Израиль, и я, и брат Леонид, ждали его звонка. Но он не звонил. Где-то за пару дней до окончания его гастролей, в трубке раздался голос:
– Говорит секретарь Михаила Жванецкого. Михал Михалыч просил передать вам… (далее шёл текст, который я уже не помню)
– Хорошо, – ответил я. – Передайте Михал Михалычу, что мой секретарь ему позвонит.
