Мы знали, что под её туалетами, в чемоданах лежат Лёнины афиши и мои книги – она всегда и всюду их возила с собой, с гордостью демонстрировала, рассказывала, давала почитать. Когда её не стало, я нашёл у неё в шкафу все свои книги, зачитанные, потрёпанные, но аккуратно заклеенные на сгибах марлевыми полосками. Однажды, уже в Израиле, на одном из моих выступлений, в зале поднялся пожилой мужчина и попросил:
«Можно, я прочитаю ваши стихи, которые вы посвятили маме?»
– А можно, я расскажу о вашей маме?
Он вышел на сцену, восторженно говорил о маме и завершил свой рассказ фразой: «Встреча с ней осталась самым ярким воспоминанием в моей жизни!»
Стихи, которые он прочитал, были написаны в день моего cорокалетия, когда я вдруг неожиданно, впервые, ощутил себя взрослым. Приведу фрагмент, посвящённый маме и папе:
Уже в Москве, на своём пятидесятилетии, я обратился к Игорю и Лине с такими строчками:
Они вняли моему призыву и тоже переехали в Москву. Сначала их дочь Леночка, черноволосая красотка, как будто выбежавшая из какого-то итальянского фильма, поступила в студию МХАТа, потом Игоря пригласили заведовать хирургическим отделением поликлиники Литфонда союза писателей. А вслед за ним и Лина, которая 25 лет проработала в киевском НИИ гематологии и переливания крови, в Москве устроилась на работу в такой же научно-исследовательский институт.
Они удачно поменяли свою большую киевскую квартиру на почти такую же на Фрунзенской набережной и очень быстро вписались в московскую жизнь. Мы часто встречались, вместе ходили в Дом кино, в Дом писателей или просто вместе ужинали и беседовали в наших кухнях (Любимое развлечение москвичей!). С Линой можно было говорить и спорить о чём угодно, кроме политики: её воспитывали в духе преданности великому Ленину, который жил, жив и предполагал жить вечно. Стоило мне сказать о нём лично или о его деяниях всё то, что я думаю, она просто взрывалась:
– Немедленно прекрати! Как ты можешь!?
