– Я поднял на крыло малую авиацию. Я первым сел за штурвал малого самолёта. Мне стали звонить со всей страны: «Значит, можно летать? Где? Как? Когда?..» Короче: в стране уже большое количество клубов, орлята учатся летать. Кстати, я окончил Калужское авиационное училище, потом курсы повышения квалификации. Я – пилот 3-го класса, могу летать вторым пилотом на ЯК-40, возить пассажиров.
– «Всё выше, и выше, и выше стремим мы полёт наших птиц» – запел я своим противным голосом.
Он подхватил своим приятным:
– «И в каждом пропеллере дышит спокойствие наших границ»…
Мы оба рассмеялись.
– Хороший, оптимистичный финал беседы двух динозавров.
Мы вышли в переднюю. Я оделся, мы обнялись.
– До следующей встречи!
А Профиндуй Модестович даже не вышел попрощаться – вот вам хвалённое английское воспитание!
Яи раньше довольно часто бывал в Ленинграде, а когда переехал в Москву, Ленинград приблизился, и я там стал бывать регулярно. В этом городе, кроме моих давних друзей Жени Терентьева и Юры Смирнова-Несвицкого, жили актёры, с которыми деловые отношения переросли в дружеские. В первую очередь, это был Фима Левинсон.
С Фимой я познакомился, когда он ещё работал в паре с Поликарповым, они вместе сделали несколько моих сценок, которые исполняли и в СССР и в других странах. После смерти партнёра Фима работал сам. Я считаю его одним из самых талантливых артистов-кукловодов из тех, которых встречал. Он получил медаль Парижского театра «Олимпия» за оглушительный успех у зрителей в течение трёх лет подряд, он был кавалером ордена Камбоджи и ещё разных международных наград. Не случайно, даже во времена железного занавеса, его выпускали за рубеж и зарабатывали на нём деньги, но… И это делали по-советски: «продавали» за бесценок и при этом отбирали девять десятых гонорара.
Когда-то я написал ему сценку «Любящий муж», о муже-пьянице, который возвращается домой на четвереньках и несёт имениннице-жене в подарок конфетку – «На сдачу дали». Эта сценка была у него в репертуаре лет тридцать, пожизненно, он переводил её на разные языки, и всюду она пользовалась большим успехом. Конечно, тогда я авторских отчислений не получал, но был доволен попаданием в тему: успех этой сценки подтверждал, что пьяные мужья «актуальны» не только в России.
Фима фонтанировал идеями, мы часто встречались и строили совместные планы новых грандиозных постановок (в последние годы жизни у него уже был свой театр). Однажды, в очередной приезд в Питер, я позвонил ему, трубку взяла его жена Ляля:
– Как хорошо, что ты приехал! – И она рассказала, что Фима, вернувшись из гастролей по Южной Америке, лёг в больницу на исследование и находится там уже три недели. – Он вбил себе в голову, что у него рак, в постоянном трансе, никого не хочет видеть… Пожалуйста, повлияй на него, тебя он примет!
Фима моему приходу обрадовался.
Мы вышли в коридор, сели на подоконник.
– Знаешь, Фимка, я всегда считал себя самым мнительным человеком, но ты меня переплюнул: почему рак?! Кто тебя надоумил?..
– Нет никакого рака, – вдруг заявил он, – я это специально придумал.
– Зачем?!
– Когда бываешь за границей, особенно остро чувствуешь и понимаешь, в каком дерьме мы здесь бултыхаемся. Но возвращаешься, привыкаешь, и ныряешь и плывёшь вместе со всеми. Так было все прошлые разы, но сейчас… Сейчас я три месяца ездил по Южной Америке, где всё вертелось вокруг меня: меня обслуживали, как самого дорого гостя, мне все улыбались, все хотели доставить мне радость и удовольствие… Три месяца я чувствовал, что Мир создан для меня, что я – Человек, а не винтик, не баран из стада… К этому привыкаешь, потому что это нормальное состояние – быть человеком. Но когда я вернулся и таможенник в Шереметьево сразу же нахамил, мне расхотелось жить: ходить по улицам, встречаться с людьми – вот я и придумал этот рак, чтобы скрыться от всех в больнице…
Он говорил спокойно, без эмоций, как, и вправду, очень больной человек.
– И сколько ты здесь собираешься пробыть?
– Скоро выйду. Просто для меня это переходной этап, как для водолаза барокамера. – Помолчал секунду и добавил. – Нельзя отвыкать от нашего дерьма, нельзя!..
Перед отъездом в Израиль я приехал в Ленинград попрощаться с друзьями. Мы сидели в каком-то кафе, я, Ляля и он, бледный, похудевший, уже по-настоящему больной.
– Я бы тоже уехал, – сказал он, – но Лёвка не поедет (это о сыне), а я без него не смогу.
Уже в Израиле я узнал, что Фимы не стало. А у меня даже нет его фотографии. Не брал, думал, что будем жить вечно.
