– Папа в больнице. До восьмидесяти лет держал дело в своих руках, и вдруг сломался.
– Я хочу навестить его.
– Не надо, Саша, он вас не узнает.
Я понимал, что он говорит правду, но я не мог и не хотел в это верить! Илья Рахлин, постоянно действующий атомный реактор, его жизненной силы и энергии должно было хватить на бессмертие, и вдруг – маразм… Невольно вспомнились последние слова папы: «Господи, во что превращается человек!»
Театр продолжал укореняться и приобретать всё больше и больше зрителей. Молва шла и потому, что мы напридумывали там много весёлого и озорного. Например, вместо звонков были смехи: первый смех, второй смех и третий хохот. В туалетах висели объявления: «Пожалуйста, не бросайте окурки в наши писсуары – мы же не писаем в ваши пепельницы» или: «Месье, не льстите себе – подойдите ближе!»… На стенах фойе были развешены смешные транспаранты и карикатуры. В антрактах по-прежнему разыгрывались забавные лотереи и аукционы… После ночей Смеха, мы ставили только театрализованные вечера юмора, в которых участвовали самые популярные мастера этого жанра. Когда наше материальное положение улучшилось, я решил выпустить первый спектакль, поставить своих многострадальных «Семь робинзонов».
Художником-постановщиком этого спектакля был сын известного театрального художника Давида Боровского – Саша Боровский, который получил от папы изрядный заряд таланта и частично реализовал его в нашем театре: он предложил всё зеркало сцены закрыть стеной и задекорировать её под цвет остальных стен. Когда, по сюжету, тунеядцев отправят на перевоспитание, стена упадёт, превратится в остров и на ней будет происходить действие. Услышав это предложение, мой директор Юра Липец схватился за сердце, но я уже загорелся этой идеей. Несмотря на стенания Юры, мы выполнили указания художника и в нужный момент, к ужасу и восторгу зрителей, стена падала на первые ряды (туда не продавали билеты), артисты запрыгивали на неё, и начиналась жизнь на острове. Спектакль шёл до моего отъезда в Израиль, зрители его прекрасно принимали, смеялись, аплодировали. Приглашённая на премьеру Пахмутова вышла на сцену и заявила, что давно не видела такого весёлого хулиганства.
Этому театру я отдавал все свои силы и время, месяцами не получая зарплаты. Мало того, половину своих гонораров из «Агентства авторских Прав», я отдавал театру, потому что денег всегда не хватало. «Как твоя жена это терпит?» спрашивали меня. Я удивлённо пожимал плечами, мол, а как может быть иначе?..
Только теперь я осознаю, сколько надо было иметь выдержки, любви и понимания, чтобы не возмущаться, не протестовать, а, наоборот, поддерживать меня во всех моих безумных затеях и искренне радоваться моему успеху… Майка моя, Майка!.. Чем больше я о тебе думаю, тем яснее понимаю, Господь знал, как тебе будет нелегко, поэтому сотворил тебя не из плоти и крови, а из Необъятной Любви и Великого Терпения…
Мы были посещаемы и востребованы, поэтому могли бы существовать безбедно, но для этого нужны были хорошие театральные администраторы. Юра Липец всю жизнь проработал в кино, театральной специфики не знал, не имел связей, распространителей…
Я бросил клич, и к нам стали приходить администраторы из московских театров.
– Сколько вы получаете? – спрашивал я.
– Тысячу рублей.
– Хотите получать пять? – Видя широко распахнутые глаза собеседника, разъяснял. – Мы платим десять процентов от вала. В прошлом месяце вал был пятьдесят тысяч. Заработаем сто тысяч – получите десять.
Администратор приходил в экстаз:
– Да я… Да если так… Да я всю Москву переверну!..
Но не перевернул. Не мог, не умел – время изменилось, требовалась другая система работы: надо было завоёвывать зрителей, а он привык, что зрители приходили сами, стояли в очередях, звонили, выпрашивали билеты… Легко было сидеть барином в кабинете, решать все дела по телефону, обедать с коллегами в ресторане, раза два в неделю заскакивать в сауну… А театры всё равно были полными, да и Государство поддерживало. А тут – са-мо-о-ку-па-е-мость… Жестокое слово! Конечно, мы могли бы зарабатывать много денег, если бы всем худсветом театра выезжали на гастроли, но я дал Успенскому слово, что больше таких поездок не будет, и приходилось его держать – мы с Эдиком всегда выполняли обязательства, данные друг другу.
