Я несколько раз ездил в Ашкелон, снял им половину виллы на берегу моря. По субботам мы с Майей навещали их, привозили детям сладости и подарки. Он попросил организовать ему несколько выступлений – я это сделал…
Я был уверен, что дружба наша – навсегда, до конца жизни, но… Однажды Аркадий Хайт рассказывал про какую-то очередную войну Успенского с каким-то чиновником, как Эдик обложил его со всех сторон и загнал в угол.
– Да, нелегко быть врагом Успенского, – прокомментировал я его рассказ.
Аркадий рассмеялся, как всегда, весело и заразительно, и добавил:
– И другом тоже!
Увы, очень скоро мне пришлось в этом убедиться.
Отом, что Юрий Тимошенко умер, в Москве сообщений не было: по советским правилам в центральных газетах извещали о смерти народных артистов только СССР, а он был народным артистом республики. Чтобы некролог был опубликован в столице, украинское министерство или партийные органы должны были обратиться с письмом в соответствующие инстанции, а они этого делать не стали. Больше того, даже в Киеве о дне и часе его похорон сообщили только в одной газете, чтобы меньше народа успело прочитать: власти опасались большого скопления людей. Но им ничего не помогло: улица у Дома актёра, где лежал Юра, была запружена людьми – киевляне пришли попрощаться со своим любимцем. Он лежал в красном гробу, в киевском Доме актёра, бесконечная очередь печальных и плачущих людей струилась мимо гроба. Раздавленный горем, мгновенно постаревший, подошёл к нему Березин, постоял молча, потом выдавил из себя:
– Так много хотел тебе сказать на прощанье, но… Прости, Юра, я впервые забыл свой текст.
К своему финалу Тимошенко, если можно так сказать, шёл целеустремлённо. Я уже писал, что они работали по два, а то и по три концерта в день, используя промежутки для прогулок и отдыха. Но последнее время Юра не выходил из-за кулис. Я как-то зашёл к нему и попытался вытащить на улицу. Он лежал на каком-то топчане со сложенными на груди руками, погружённый в глубокую задумчивость.
– Пойдём, походим, – позвал его я.
– Не хочу.
– Тут душно, пыльно. Ты же укорачиваешь себе жизнь!
– А я не хочу жить, – ответил он, спокойно, без эмоций, как о чём-то уже давно решённом. Мне стало страшно: я почувствовал, что это решение выстрадано и окончательно. Мы все знали причину его страданий – проблемы в семье, проблемы с женой. (Более подробно ничего не скажу, не хочу ворошить его жизнь). Через какое-то время сперва инфаркт и вслед за ним инсульт выдернули из жизни этого замечательного артиста и человека.
Преодолевая бюрократические барьеры, мне удалось сдать два некролога, в журналы «Крокодил» и «Советская эстрада».
В эти дни в министерстве культуры СССР заседал художественный совет по эстраде. Говорили о непрестижности этого жанра, об отсутствия к нему уважения чиновников… Я попросил слова и сказал:
– А как можно нас уважать, если мы до сих пор не попрощались со своим коллегой, с корифеем Эстрады, с любимцем зрителей, с Юрием Тимошенко, и не сказали ему добрых слов на прощанье!..
– Юрочка умер?.. – прерывающимся голосом спросил поражённый этим известием Аркадий Райкин. Потом приподнялся, опираясь о стул, и переспросил. – Когда?
– Неделю назад, – ответил я, и Райкин заплакал. Все встали и несколько секунд стояли молча. После этого обратились в разные инстанции, и, наконец, вышли некрологи в «Советской культуре» и «Известиях».
Смерть Тимошенко подкосила Березина. Он ещё какое-то время пытался работать один в программе «Штепсель о Тарапуньке», собрав туда много киноматериалов и сопровождая их комментариями, но это не имело ни успеха, ни перспективы: его болезнь Паркисона после ухода Тимошенко стала стремительно прогрессировать, ему уже было нелегко выходить на сцену, да и его прославленная память начинала отказывать.
Какая обидная штука – старость! Люди просят Бога о долголетии, а Майя всегда говорила: надо просить о полноценности. И я с этим согласен: как говорят англичане, надо умирать в ботинках… Но, увы, это уже зависит не от нас. Это надо заслужить!
Мои записные книжки уже давно были наполнены набросками, характеристиками персонажей и даже их репликами. Но я понимал, что написать правду мне не дадут, а лгать или сглаживать углы никогда не стал бы. Поэтому ждал, ждал подходящего времени и дождался: пришла перестройка, ослабела цензура, замаячила надежда на свободу слова. Тогда я уехал в Репино, в Дом творчества кинематографистов, и буквально на одном дыхании, за три недели, написал эту повесть.
