У нас было ещё два выступления, в Нью-Йорке и в Филадельфии, после чего Лёня улетел, а я остался ещё на неделю. В один из вечеров ребята устроили мне «отходную» в ресторане, где пел Вили Токарев.
– Сашка, ты уже в Америке!.. Оставайся!.. А Майю мы вытащим через «Красный крест»! – уговаривал меня Юрек. – Будешь работать у нас, вести отдел юмора!..
Они назвали весьма приличные условия, о которых договорились для меня со своим начальством. Я был тронут, благодарил их, но остаться отказался.
– Тебе не нравится Америка?
– Я в восторге от этой страны, от её мощи, богатства, неограниченных возможностей… Но она огромна, мне её уже не взять! В ней надо родиться или приехать мальчишкой. Я опоздал, у меня не хватит времени для разгона. – В этот момент Токарев невольно поддержал меня, запев «Небоскрёбы, небоскрёбы, а я маленький такой»… – Не хочу до конца дней петь эту песенку.
– Но я же что-то успел, – сказал Довлатов.
– Когда вы приехали сюда, Серёжа, вам было за тридцать, сейчас – под пятьдесят. Сколько лет вам на это понадобилось?.. То-то! А у меня их уже нет.
Через пару дней меня, обласканного, задаренного, непросыхающего, отвезли в аэропорт, где на таможенном контроле стоял тот же огромный негр.
– Кольбаса! – указал я на свой опять туго набитый чемодан. Он вспомнил, рассмеялся, хлопнул меня по спине, отчего я с добавочным ускорением проскочил паспортный контроль и оказался в самолёте.
Гудбай, Америка!
Мама много лет страдала от болей в позвоночнике и в коленях, с каждым годом ей становилось всё тяжелее ходить. Но если у Лёни в театре была премьера или я выступал где-нибудь в Москве, она обязательно присутствовала: наедалась болеутоляющих лекарств, красилась, завивала волосы, надевала лучшие платья, дорогие украшения, и сидела в зале, гордая и счастливая.
Однажды в театре на Малой Бронной состоялась премьера. Лёня играл одну из главных ролей. В этот день мама долго приводила себя в норму, с утра глотала таблетки, наглаживала юбку и блузку, делала причёску и макияж. Перед спектаклем и в антракте, когда мы с ней прогуливались в фойе, все знакомые подходили и говорили ей комплименты: «Какая вы красивая!.. Как вы хорошо и молодо выглядите!..». И после этого мама заболела. На следующий день она сказала, что чувствует большую слабость, даже вставать трудно. Её исследовали разные врачи, ей проделали десятки анализов и просвечиваний – ничего не нашли. Но маме с каждым днём становилось всё хуже, силы исчезали. Теперь я понимаю, что это чей-то злой, завистливый глаз прошёлся по ней, но тогда мы не ведали причины и верили, что мама отлежится и придёт в себя. Настолько верили, что Лёня улетел на неделю в Сибирь с концертами, а я, вместе с Майей, в это же время, поехал в Киев по приглашению Дома Кино, где был объявлен мой творческий вечер. За мамой присматривала Аня, её соседи, с которыми мама очень дружила, и её многочисленные подруги. Приехав в Киев, я каждые два часа звонил, мама довольно бодро отвечала, что всё хорошо, что не надо волноваться. То же самое она сообщала и Лёне. Только потом я узнал от соседей, как ей было тяжко, и как она старалась нам этого не показывать. («Только бы они не почувствовали!.. Только бы не волновались!»). Когда я за час до своего концерта позвонил ей, телефон был долго занят, что меня очень насторожило. Я продолжал набирать её номер и, наконец, услышал страшную новость: мамы больше нет!.. Мы с Майей бросились на вокзал, вскочили в первый отходящий поезд и утром уже были в маминой квартире, где она нас уже не ждала.
