В течение двух последних недель до вылета, каждый вечер приходили друзья, родственники, соседи, стол был постоянно накрыт, выпивали, прощались, шутили, плакали, говорили тосты, и каждый что-нибудь увозил с собой: люстру, ковёр, посуду, книги, одежду…
Ефим Наумович, Майин отец, возмущённо осуждал наше решение, называя его предательским. А моя великая тёща, когда мы приехали в Киев прощаться, закрылась с Майей в комнате, плакала и просила у неё прощение:
– Ты ведь знаешь, я много работала, никогда не брала отпуск – я хотела, чтобы тебе хорошо жилось в нашей стране… Я так старалась!.. Прости, дочечка, что я не смогла этого сделать и ты должна уехать… Прости!
За сутки до отъезда из нашей квартиры вывезли всю мебель: кто шкафы, кто сервант, кто телевизор. Я просил только оставить один стол, чтобы было, куда ставить выпивку, и одну тахту, чтобы нам с Майей было, где спать в последнюю ночь.
Мы лежали на этой единственной тахте в опустевшей квартире, и я грустно подвёл итоги:
– Смотри: нам за пятьдесят, и мы опять начинаем всё заново: без имущества, без квартиры, денег не накопили, брильянтов не накупили – жизнь с нуля!..
Майя попыталась меня подбодрить:
– Ты же любил покорять новые города – покоришь и новую страну, и у нас опять будет и дом, и деньги. Всё, как предсказывала Ксения.
Я улыбнулся, но всё равно было грустно.
Я тогда ещё не понимал, что главное моё богатство лежит рядом, положив голову мне на плечо. Богатство, которое я не заслужил, не заработал – оно было даровано мне Богом. За что?.. Наверное, авансом, в надежде, что я это пойму и оценю при её жизни, но я этого не сделал, не успел, да и не старался… И только теперь, теперь понимаю, какой же я преступный растратчик!..
В семь утра мы приехали в Шереметьево, вошли в здание аэропорта и увидели Лёню с Аней, Игоря с Линой, Марика, Майю, Толю Дубинского, Зяму, Эмму и ещё много-много наших друзей. Когда мы подходили к ним, Майя придержала меня за руку и тихонько произнесла:
– Вот кого мы накопили!
Последние объятия, напутствия, поцелуи – и мы переступили черту, отделяющую наше прошлое от нашего будущего. Оглянувшись, я увидел повлажневшие глаза моего брата (последний раз я видел такие его глаза на похоронах мамы) и услышал слова Лины, адресованные непонятно кому: «Сволочи! Сволочи! Из-за вас они уезжают!»
Разбирая содержимое наших чемоданов, таможенник увидел четыре рисунка Кити Подольской. (Все наши картины мы раздарили, но Китины работы я не мог оставить – вынул их из рам и уложил на дно чемодана).
– У вас есть разрешение на провоз этих картин? – спросил он.
– Это не картины, это – память, – ответил я.
Таможенник внимательно посмотрел на меня, потом ещё раз на картины, положил их на место и сказал:
– Ладно, запаковывайте. – Потом добавил. – Я вас видел «Вокруг смеха». А вы оттуда сможете выступать в этой передаче?
– Думаю, что сначала мне придётся выступать в передаче «Вокруг плача», – невесело пошутил я.
Прямых рейсов в Израиль не было – мы летели через Будапешт. Объявили посадку.
Три наших семьи: я и Майя, Миша и Ира, Маша и Паша, оставив государству свои московские квартиры (продать тогда было нельзя) и всё сотворенное за годы жизни – свои книги, свои песни, свои мечты – устремились к самолёту, увозя с собой трёх детей и трёх собак.
Маленький Мишка плакал, а собаки вели себя хорошо, даже радовались переезду в Израиль – очевидно, в отличие от нас, они были истинными сионистами.
Под крылом самолёта осталось полвека моей жизни. Все мы ощущали тяжёлую усталость от предотъездной суеты, ежедневных волнений, бессмысленной беготни и постоянного стояния в каких-то непонятных очередях для получения непонятных справок. Я не испытывал ни радости освобождения от всего этого, ни обиды за прошлое. Наоборот! Чем дальше мы удалялись, тем яснее мне становилось, как много дала мне эта страна, этот народ, этот язык. За годы жизни вдали от России, во мне сформировалось глубокое чувство благодарности ей за то, что там я обрёл самых близких мне людей и научился, живя в экстремальных условиях, не трусить, не подличать, а драться и побеждать.
Встречаясь в разных странах с эмигрантами из бывшего Советского Союза, я часто слышал их проклятия в адрес стран, которые их вытолкнули. В их словах было много горькой правды, но я невольно сторонился этих людей. Нельзя проклинать своё прошлое, своё детство, юность, молодость. Человек, предающий прошлое, предаст и настоящее, и будущее – я в этом убеждён, хотя, конечно, это убеждение можно и оспаривать.
Спустя много лет после переезда в Израиль, на праздничном приёме в российском посольстве, я прочитал стихотворение, которое сейчас процитирую:
