С вечной тоской и не гасимым чувством вины я буду вспоминать тебя до конца своих дней, моя самая добрая, самая мудрая, самая красивая мама!
Сколько раз собирался я заехать к тебе просто так, без всякого повода – посадить в машину, покатать по Москве, посидеть в кафе, поводить по аллеям… Но всякие неотложные дела снова и снова перебивали мои намеренья. «Ладно, в следующий раз!» – успокаивал себя я.
Но ты следующего раза не дождалась.
И какими жалкими, мелкими, ненужными оказались все эти неотложные дела, которые уводили меня от самого главного человека в моей жизни, от тебя, моей мамы!
Почему? Почему так произошло? Ведь и я, и Лёня, мы оба очень любили тебя, заботились, помогали и деньгами, и продуктами, возили к врачам, добывали самые лучшие лекарства… И вдруг – оба уехали. Почему?
Что это? Безразличие? Чёрствость души?…Нет! Это великое неосознание хрупкости человеческой жизни. Дорожить, дорожить каждым днём, проведенным вместе, радоваться и дорожить!
Я знаю, я в этом убедился: мамы не умирают до тех пор, пока мы держим их на этой Земле своей любовью. И как только мы их отпускаем, они уходят от нас. Держать всем сердцем, всей душой, днём и ночью. До последней секунды – этим мы продлеваем жизнь нашим мамам. Но если вдруг, хоть на миг, возникает раздражение или усталость, они это чувствуют и перестают нас обременять.
Пока мы не отпускаем их – они с нами. Они идут впереди, расправив сутулые плечи, шаркая натруженными больными ногами – они прикрывают нас в первой шеренге наступающих на Смерть, принимая на себя наши болезни и наши беды. Когда они уходят в темноту Вечности, в эту шеренгу становимся мы, прикрывая своих детей. И только тогда мы начинаем пронзительно понимать наших ушедших мам.
Когда ты ушла, как одиноко и холодно стало вокруг, как беззащитно – больше никогда не забежать, не увидеть, не пожаловаться, не отогреться… Какое страшное слово «Никогда».
Не отпускайте мам. Не отпускайте!
Лёня прилетал на следующий день, я был опустошён и растерян, но должен был сам решать все похоронные проблемы. Меня повезли в подмосковный посёлок Малаховку, на еврейское кладбище. Всё было, как в тумане: за меня договаривались, я кивал, платил деньги, шёл смотреть место маминой могилы… И всё время думал: «Неужели я её оставлю здесь, одну, навсегда?!»… И вдруг, проходя по аллее, увидел мраморную плиту с надписью «Каневский Исаак Борисович». Ошеломлённый, я подошёл к изгороди: под надписью была фотография дяди Исаака. Трудно поверить, но я почувствовал, что мне стало легче: она не одна, она будет с ним, которого любила больше всех папиных братьев. Я тоже любил его, наверное, поэтому он и помог мне, даже после своей смерти.
А в Москву из Сухуми его, уже одинокого, забрали дети, которые жили в столице. Оторванный от родной среды, климата, друзей, оставшись без тёти Поли, он постепенно терял своё богатырское здоровье, стал болеть и на восьмом десятке скончался. Это было за несколько лет до нашего переезда в Москву. И вот теперь он встречает маму, там, в другой жизни, но, я уверен, по-прежнему, весёлый и шумный, с бутылкой вина в руках.
Яне был религиозным и не был сионистом, поэтому, когда меня в каждом интервью спрашивают, почему я уехал из России, будучи популярным и обеспеченным, имея даже свой театр – мне сложно дать чёткий ответ на этот вопрос, ибо он – не однозначный.
Первое и самое главное – я перестал видеть будущее, а для меня это катастрофа, я не могу жить без завтра. Я так надеялся на перестройку, но ничего не изменилось: снова надо было каждую акцию театра «Гротеск» согласовывать с райкомом и исполкомом, снова и пьесу, и интермедии – отдавать в «Главлит» для визирования.
И плюс – парад непрофессионализма, который стал особенно виден, когда предприятия стали выходить на самоокупаемость и возникала острая потребность в инициативных и профессиональных работниках.
