Смейся, паяц! полностью

ЧЕТВЁРТАЯ ВСТРЕЧА была самой печальной. Это произошло в Москве, в Доме Кино. Я прилетел на его похороны. На улице – огромная толпа, желающих попрощаться, оцепление милиции, венки, цветы, слёзы. Он лежал наверху, на площадке центральной лестницы, забитой людьми – подняться к нему было невозможно. Но я знал служебные входы и выходы Дома Кино, по ним проник на второй этаж и протиснулся к гробу, который, казалось, плыл по морю цветов. В этом гробу, как в лодке, Гердт уплывал из жизни в эскадре тех, кто олицетворяли честь, совесть и доброту нашего времени: Булат Окуджава, Юрий Никулин, Григорий Горин… Я окунул свой букет в это цветочное море, молча поцеловал руку его жене Тане и попрощался с Зиновием Ефимовичем. Он лежал тихий, добрый, грустный, усталый – Король Смеха.

Когда я был в Германии, Марик Глинкин грустно изрёк: «Тебе хорошо: в Израиле можно выбирать себе друзей, а мы общаемся с теми, кто рядом». Я часто вспоминал эту фразу, радуясь личностям, которые окружают нас в Израиле. Наш сын Миша и невестка Ирочка (Маша вернулась в Москву, но об этом – попозже) – стали не просто детьми, а очень близкими друзьями, с которыми мы всегда советовались, катались по стране, вместе ужинали по субботам.

Брат Лёня и его жена Аня – они в 91-м году приехали вместе с целой актёрской командой, которая основала в Израиле театр «Гешер» («Мост»), ныне самый популярный театр страны. Хотя и я, и Лёня были безумно заняты, «окапываясь» на новом месте, мы ежедневно перезванивались, встречались дома и, как прежде, вместе выступали в концертах и на творческих вечерах.

В первые годы нашего пребывания в Израиле к нам подходили на улицах новые репатрианты, пожимали руки и благодарили за то, что мы приехали. («Раз вы с нами, значит, мы правильно поступили!») Нас наперебой приглашали на выступления в разные города, на наших творческих вечерах всегда были полные залы. Вспоминаю, как, ещё до Лёниного приезда, я выступал в городе Кармиеле, один, в зале на восемьсот мест, которые были все раскуплены. Мэр города в это не поверил, пришёл убедиться и просидел всё первое отделение вместе со зрителями. В антракте мы познакомились. «Чего ты сидел, ничего не понимая?» – спросил я. Он ответил: «А я получал удовольствие оттого, что все смеются»… Это было. Но теперь, когда прошло уже пятнадцать лет, когда сегодня гастролёры атакуют Израиль активнее, чем арабские террористы, при всё ещё ощутимой нами любви и внимании и зрителей, и читателей, ни Лёня, ни я уже не собрали бы зал на восемьсот мест: мы стали своими, постоянными, с нами можно встретиться и завтра, и послезавтра… Впрочем, наверно, это нормально и естественно. Что касается моих дорогих друзей Игоря и Лины, то, конечно, они тоже уже здесь. Перед вылетом из Москвы, когда Игорь сообщал мне номер рейса, Лина кричала в трубку: «Шурик, куда мы едем дальше?»… Узнав, что Игорь прилетает, наши общие друзья-ватики предупреждали: «Здесь молодые врачи без работы, а ему, в пятьдесят девять лет, никогда не устроиться!».

Но я уверенно отвечал: «Игорь уже через три месяца будет работать!». И оказался прав: перед его обаянием и профессионализмом не смогла устоять никакая бюрократия – его сразу же приняли в ортопедическое отделение больницы Тель-Авива, где он проработал шесть лет, превысив пенсионный возраст, а потом стал частным практикующим врачом.

У него всегда есть пациенты, которые относятся к нему с благодарностью и обожанием. В содружестве с местными композиторами он продолжает создавать песни, их уже поют по радио и на эстраде. Написал книгу «Записки врача поликлиники Литфонда», которою заинтересовались в Москве и, я уверен, её непременно издадут. У него хватает времени ежедневно развозить своих внучек Ниночку и Диночку в спортивную и художественную студии, доставлять дочку Лену на телестудию, в театр и на концерты. А, когда мне однажды ночью стало плохо, он успел примчаться раньше скорой помощи и сам отвёз меня в больницу. Словом, Игорь остался тем же Игорем, верным, обаятельным и неутомимым.

Очень часто мы все встречаемся у Кармелей, в их уютном и благоустроенном доме, искренне восхищаемся их новыми неутомимо-талантливыми работами, ужинаем в саду или на веранде и, игнорируя седину у себя на висках и в бороде хозяина, по-прежнему, веселимся, дурачимся и читаем хулиганские стихи, вроде этих, которые я сочинил в какой-то Юрин день рождения: