В тихом коридоре перед деканатом Оля не выдержала, разревелась пуще прежнего, все же взяла платок и рассказала; рассказала, что ее научный руководитель – она писала диплом, скоро должна была выпускаться, – сначала игнорировал ее, не отвечал на сообщения, а потом предложил встретиться прямо здесь, в университете. И она согласилась: не хотела, чтобы четыре года учебы прошли зря; хотела сдать все вовремя, сделать в лучшем виде, чтобы блеснуть перед новым молодым человеком – пророчила ему славу в «Что? Где? Когда?», так умен и очарователен он был с ее слов – и поступить дальше, в магистратуру, чтобы продолжить эту питающую радостью студенческую жизнь. И тогда ее научный руководитель – о, она называла имя, Грецион не хочет вспоминать его, нет, слишком близко столкновение с ним, хватит, хватит! – сказал, что ее работа никуда не годится. Увидев навернувшиеся слезы, пообещал помочь ей, если она поможет ему, избавит от одиночества, утолит его потребность в любви, которой он всегда был лишен, в отличие от – тут Оля сглотнула, – этого вашего Грециона Семеныча, народного шута. Тогда Оля поняла, что у нее нет выбора. Сперва они просто гуляли вместе, он приносил цветы, брал ее за руку, водил по городу, иногда приобнимал за плечи; Оле он был отвратителен – его щеки, его потные ладони, его гусарские усики, – но она заставила себя полюбить его так же, как заставляла полюбить многие предметы – философию, логику, теорию медиа. И влюбилась. Нашла свет во тьме. «Полуфабрикат, а не любовь», – хотел сказать Грецион, пока Оля сморкалась в его бумажный платочек, но вместо этого спросил:
– И что случилось? Если вы влюбились, как говорите, по-настоящему, то почему сейчас плачете?
Она продолжила.
