Грецион крутил имя в голове, чтобы не спать, чтобы не видеть разлагающегося тела Лены, и память напала на него, когда, убежав от Карлы – ангела-хранителя, павшего и ставшего болотным ведьмовским чертом! – он сел на скамейку, тяжело задышал, закрыл глаза; вместо снов пришло воспоминание, и оно казалось таким настоящим, будто время повернулось вспять, будто это его, Грециона, наказание: прожить всю жизнь сызнова, не будучи в силах что-либо изменить! В какой день это случилось? Может, это тоже было воскресенье? Нет-нет, так не могло быть! Неважно, неважно, неважно! Грецион вспомнил себя усталого: сидел в университете допоздна, принимал экзамены – тогда еще мог, тогда не манила вечность! – растягивал один стакан кофе на несколько часов, чтобы не отвлекаться и прекратить мучения – свои и студенческие, – быстрее. И когда все наконец кончилось, когда он погасил свет, запер аудиторию на ключ и хотел уже вызвать такси, то услышал тихое всхлипывание. Пошел на звук, аккуратно, словно боясь спугнуть олененка у тела мертвой матери, и увидел на скамейке перед дверью деканата – никто уже не работал, – плачущую девушку. Не признал сразу. Сел рядом – она не заметила, – и только тогда догадался.
– Что такое, Оля? Что случилось? Почему вы еще не дома?
– Я не хочу домой, – выдавила сквозь слезы она. – Грецион Семеныч, идите. Я сама.
– Нет, Оля. – Он достал пачку бумажных платочков, протянул ей один. – В таком состоянии вы ничего не сможете сами. Поэтому рассказывайте. Я уверен, что смогу помочь.
Оля дернулась. Не взяла платочек.
– Почему сейчас вы говорите как он?
– Как кто? – Грецион не опускал руку с платком.
Он никогда не думал, что найдет в таком состоянии легкую на подъем Олю Мещерскую, любившую студенческие посвяты и поцелуи больше самой учебы, а потому не готовую бросать университет из-за плохих оценок – тогда она лишится всего этого и перестанет цвети, засохнет, загнется! На каждом курсе она меняла молодого человека, зато не меняла друзей: вместе с ними путешествовала, жила в хостелах, но обязательно возила с собой маску для сна и баночку патчей – последние вечно добавляла в виш-листы ко дню рождения. И почти никогда на памяти Грециона она не плакала, и никогда не дергалась, если с ней пытались заговорить – даже незнакомцы.
