Ему, человеку Красоты и Искусства, ни к чему были лишние разбирательства; как истинное воплощение ренессанса, – Грецион теперь, во время наших нынешних коротких бесед, отзывается о нем только так, – а не Средневековья с его обоюдоострой местью, он не стал очередным Гамлетом этой истории, не задался вопросом «быть или не быть», «отомстить или не отомстить» – и, используя связи и деньги, попросту замял дело, не дал бутону криминалистики распуститься. Я с точностью почти до деталей могу восстановить цепочку событий: вот Штерн находит мертвую Лену, вот, холодный и сосредоточенный, звонит хозяину отеля – богатым клиентам тот лично оставляет свой номер на всякий случай, и всякий случай наступает, – вот быстро и четко рассказывает обо всем произошедшем, вот предлагает решение, которое устроит всех. Утюг выкинули, комнату в тот же день тщательно убрали три разные уборщицы, а процедуру провели как требуется. Штерн же не мог стоять в тени: дал все нужные показания полиции. Клялся, что отлучился, оставил дверь открытой, а потом нашел там эту пьяную и мертвую проститутку, которая, видимо, ошиблась комнатой – пусть проверят, у нее в крови наверняка остался алкоголь, если не что-то еще хуже. Никто из постояльцев ничего не слышал, а что до камер… что же, здесь даже не пришлось суетиться. Хотите верьте, хотите нет, но в тот час – не день, а именно час! – камеры барахлили; не разобрать ни картинки, ни звука, только еле различимые трели флейт. Мне страшно думать о судьбе Лены. В морг вызывали ее одногруппников и преподавателей, и они опознали тело. Родителей Лены, как рассказал мне Грецион во время наших нынешних бесед, давно нет – старый отец умер ночью за работой, подвело сердце, сказалась привычка курить и пить крепкий алкоголь на дипломатических встречах, а мать сгорела после того, как Лена отправилась в большой мир – иссохла от болезни. Лена успела побывать на похоронах. Ни теть, ни дядь – маленькая, несчастная семья, закинутая куда-то на границу волей обстоятельств…
Так что же Штерн? Решил неприятные дела и улетел в тот же день, забыв в отеле обожаемую статуэтку Вакха. Когда ее нашла третья уборщица, Штерну дозвонились хозяева – не доверили бы такой звонок кому-то из персонала, – а он бросил лишь одно: «Оставьте себе. Это подарок. Вашей вины ни в чем нет».
Моя картина – невероятная, невозможная, проклятая! – тоже исчезла. Но, в отличие от похищенной когда-то «Моны Лизы», ее пропажа не стала загадкой, не вызывала восхищенные вопли газетчиков или, простите, авторов телеграм-каналов; по этой причине и вдобавок потому, что все тайное рано или поздно становится явным и в квартиру обязательно является господин с манной кашей на шляпе, холст с пейзажами Гипербореи – мне страшно даже писать такие слова! – вскоре нашелся.
Первым об этом узнал я. Но Сундуков оказался проворнее.
Боги, мне снова приходится возвращаться к этому… к этому… впрочем, всех ругательств мира не хватит, чтобы описать мое отношение к этому мерзкому человечишке: я ставлю его в один ряд с самыми гадкими мерзавцами; не с благородными злодеями, нет, и даже не с потерявшими точку опоры предателями. Он – Дориан Грей, лишенный даже намека на красоту; он – Ноздрев в былой постановке Гоголь-центра; он – диснеевский Гастон без мускулов. Я обещал ввести вас в курс дела, а обещания принято сдерживать – очень, очень постараюсь быть кратким. Близка развязка, и скоро на сцену этого огромного извращенного театра «Глобус» вновь выходить мне; пока, пользуясь минутой в гримерной, повторяя реплики и нанося белоснежную пудру, я спешу, спешу, спешу и несколько скомканно рассказываю вам о Тарасе Сундукове.
