Он вел в нашем университете нейрополитику – предмет, который не понимали ни студенты, ни преподаватели, ни, видимо, руководство; даже сейчас, когда я набираю текст, это слово подчеркнуто красным; чего не знает могучий Word – не знает никто, ха! По словам студентов – это я подсмотрел в разных пабликах, наполненных приколами, хотя смысла не было, особо говорливые рассказывали мне это по много раз, когда мы случайно встречались в курилке около парковки, – во время каждой его лекции воздух наполнялся ощутимым запахом нафталина, а сам он, вечно в сером – пиджаки, брюки, даже футболки, – напоминал крысиного короля, разбазарившего царство и сводящего концы с концами; с обиды на весь несправедливый мир душил интеллект, не давал сознанию рвануть в полет, приземлял мысли и тарантулом пускал в них свой отвратительный, мутной рекой забвения текущий яд. Он с упоением рассказывал о пытках – от Средних веков до современности, – хотя сам вздрагивал от случайного чиха, вечно теребил что-то в руках, жаловался на фантомные болезни и, казалось, шарахался от собственных отражений. Он говорил о структуре мозга и о теориях монизма – не поймите не так, у меня нет вопросов к его профессионализму, – а потом резко перескакивал на хтонических богов, повелителей ночи и хаоса; пытался низвести весь космологический бестиарий древности до рационального основания, потому что никогда ни во что сверхъявственное не верил. Но это не беда, таких людей среди семи – или сколько там уже? – миллиардов сотни, тысячи, может даже эти самые миллиарды.
Вещи, которые не укладывались в его картину мира, для него не существовали. И если хоть что-нибудь, выходящее за рамки понимания Тараса Сундукова, происходило, он старался всеми силами избавить реальность от этого. Потому что такая реальность просто-напросто… неправильна.
Раз я не верю, этого не должно быть.
Беда в том, что картина мира Тараса напоминала… театр. Не огромный, с помпезными декорациями и крутящейся сценой, а камерный, замкнутый, зацикленный на составленном еще в доисторические времена репертуаре, со сценой на чердаке за дверью, что отпирает золотой ключик, с одними и теми же старыми картонными декорациями, используемыми для разных спектаклей. Магическим образом картонная стена невнятного цвета становилась и замком, и квартирой, и даже садом – истинные метаморфозы! И играли в этом театре актеры, одинаковые для всего, от драмы до абсурдной комедии – будто выучили единственный базовый текст и попугаями повторяли его во всех ролях, уместных и неуместных; лишь выражение лиц слегка менялось. В моменты откровений – такое случалось с ним после особо насыщенных заседаний кафедры, когда все вокруг понимали, что, как говорят, «дно скоро будет пробито», – Сундуков рассказывал, как в детстве ему сказали:
