Пользовался случаем, чтобы уколоть его, поиздеваться; радовался проигрышам и огорчался победам. Все стало только хуже после истории с Олей Мещерской – как причудливо все закрутилось! – тем более, когда через месяцы после бури черного снега ее случайно нашли мертвой, сказали – самоубийство; как я боялся, что это сотворил он, этот слизняк, но ему не хватило бы духа, ведь он – не профессор-Наполеон, дитя мрачного Петербурга, разрывающий студентов на части. Знаете, после всего случившегося с картиной и моим бедным Греционом он отделался просто штрафом, и я до сих пор не понимаю, по каким грязным углам собрал необходимую сумму, – и через какое-то время выпустил мемуары, которые впору внести в списки запрещенного чтения на веки вечные: книжечка в серой обложке вышла ограниченным тиражом, и один экземпляр попал к нам в университет, лежал на кафедре, как некий артефакт – не каждому удавалось прочитать больше двадцати страниц. Но я прочитал все. Изучил этот ошметок воспаленного рассудка, вычленил, подобно меркантильному газетчику, все, что касалось Грециона, и теперь рассказываю на этих страницах. Этот слизняк часто описывал свою любовь – нет, какое неправильное слово, но так он и заявлял! – к Оле, как «липкий карамельный латте», и добавлял, что еще найдет тех, кто будет ему благодарен; он описывал ее прелестные ноги и милое личико, а потом начинал страницы мерзких фантазий, от которых меня тошнило, поэтому мемуары эти я читал всегда на голодный желудок… И он поносил Грециона: его работы, его теории, даже его жизнь и… и признавался, что пустил его по нужному следу, что просчитал шаги наперед, принял решение и с самого начала был готов к последствиям. Вскормленный в неволе орел молодой, мда… Он буквально кричал со страниц, что мой бедный Грецион отнял у него все, и в конце концов стал опасен – ведь знал страшную правду, способную опорочить его репутацию навсегда; теперь-то ему терять нечего – и он сам рассказывает обо всем без утайки. Вы думаете, у него действительно был друг в той далекой северной галерее? Вы думаете, им действительно двигали корыстные побуждения поменьше работать? Брехня – вот что я скажу! Простите, что так грубо, но не могу, не могу подобрать иных слов… Узнав о случившемся из интернета – как ни пытались Штерн и хозяева отеля законсервировать информацию, нашлись особенно пронырливые админы у пары телеграм-каналов, – Тарас, как он написал в проклятых мемуарах, «просто почувствовал, что к чему», а еще «помнил рассказы Оленьки о подруге, боготворящей профессора, который лишил меня любви, который украл у меня дипломницу!». Не веря в знаки судьбы, он все же разглядел их – и хотя бы раз решил довериться. Что сделал Сундуков? Написал Штерну. Написал и рассказал о своей ненависти к презренному профессору, о желании справедливости… Не знаю, с каким лицом читал это Эрнест Штерн, ценитель Красоты и Искусства. Однако знаю, что он ответил – сказал, куда направляет картину, в какую из множества галерей. И тогда два этих паука – опасный, хитрый, золотой и серый, старый, дерганый, – договорились, не договариваясь ровным счетом ни о чем. Но все… все еще впереди.
