К детишкам подступили сразу с трех сторон и поспешно отступили: те дико заверещали какую-то невнятицу и принялись лягаться.
— Ножницы дай или скальпель, живо! — сказал кто-то из приезжих медиков и тут же зашипел под звук смачного пинка. — Пацан, ты чокнулся совсем? Я тебя сейчас!..
— Ат-таставить! — рявкнул Земских, оттаскивая явно психанувшего гостя.
— Отошли все!
Он был прав, но Нитенко все равно вздохнул. Самые простые решения грозили самыми тяжелыми последствиями. Впрочем, когда было иначе?
Работа командира во многом и сводится ко множеству странных и нелепых усилий. Невозможно представить или сочинить дурь, которой не приходилось заниматься военнослужащему. Вразумление безумных подростков и пострадавших от них — еще не самый клинический вариант.
— Хорош, хорош, — сказал Нитенко, с трудом присаживаясь перед детьми на корточки и очень надеясь, что тут же не получит в табло с ноги.
Все тело было липким, пот неприятно щипал глаза, сердце бухало громко и неровно.
Дети смотрели на него свирепо и дышали тяжело, но хотя бы не дрались.
— Ребят, ну чего вы бузите? — спросил он с предельной задушевностью.
— Поздно уже, спать пора, родители волнуются.
Оба опять пронзительно заорали — что-то про поздно, про мамку, про лекарства и про Гордого. Нитенко ухватился за последнее:
— Слушайте, ну этот бич, за которого вы заступаетесь, он же явный диверсант. Прокрался, затеял что-то, может, с него все болезни и начались.
Пацан распахнул рот с явным намерением заорать, и Нитенко перебил его торопливо и веско:
— С ним будут разбираться компетентные органы. А с вами-то им зачем разбираться? Вы же сознательные пионеры, должны помогать родной стране, армии и следствию. Вы ни в чем не виноваты, он вас обманул, их специально этому учат, но теперь все кончилось, мы всё исправим, давайте по домам, мамы беспокоятся.
— У меня мамка здесь, в больнице! — все-таки заорал Серега так, что Нитенко зажмурился и чуть отодвинулся, едва не потеряв равновесие. — Ее Гордый только спасти может! Сами вы диверсанты! Он ученый, он лекарство уже сто лет назад изобрел! Или там сто лет вперед! Я сам видел, как оно лечит!
— Господи ты боже мой, — пробормотал Нитенко, с еще бо́льшим трудом поднимаясь. — Промыл мозги детям, изверг.
Он оглянулся и обнаружил, что добравшийся наконец до лаборатории Ларчиев склонен, кажется, вслушиваться в крики мальчика. К счастью, рядом с профессором тут же возник Земских, который вполголоса пояснил высокому гостю, что уведенный спаситель в халате — местный бич и алкаш, работающий кладовщиком.
— Интересно живете, — сухо прокомментировал Ларчиев. — Коллеги, простите, что вмешиваюсь в ваш налаженный распорядок, но хотелось бы уже приступить к работе.
— Строгая изоляция, никого к нему не подпускать, самому не общаться, — сказал упакованный в костюм химзащиты Рузиев, вталкивая в камеру гауптвахты бича, обряженного почему-то в парадный костюм под медицинским халатом. — Приказ Земских.
— А Земских ваш могилы рыть будет, когд?.. — зло начал бич, но Рузиев уже захлопнул дверь.
— Все ясно? — спросил Рузиев, следя за тем, как Доскин дважды щелкает замком.
— Так точно, — сказал Доскин. — Улугбек, а как там вообще?
Рузиев ответил матерно и поспешил к машине.
— А капитан, приезжий который? — крикнул Доскин вслед.
Рузиев только отмахнулся.
Бич из-за двери прокричал:
— Там пиндык полный, и капитан загибается! Слышишь, нет? Половина умрет до утра, остальные завтра-послезавтра! И так по всему району уже, а завтра по области будет, а послезавтра!..
— Заткнулся быстро, — скомандовал Доскин.
— Ты послушай, балда! Я тебе врал когда, нет? Я знаю, как лекарство сделать!
— Из чачи?
— Я, сука, кандидат наук! Мне там работы на полчаса осталось!
— Ну вот и поработай тут, кандидат. Рехнулся совсем.
— Доскин, верни меня обратно! Я тебе бесплатно литров пять отпустил, ты забыл уже?
— Рот закрой!
— Можешь наручники надеть или связать!
— Тебя напинать, что ли, а, чтобы успокоился?
— Вперед!
Доскин зарычал и забренчал связкой ключей на поясе, но, вспомнив приказ начальства, вернулся, топая, в дежурку.
Бич продолжал орать удивительно настырно и пронзительно, так, что крики его долетали сквозь коридор, сквозь пальцы, которыми Доскин заткнул уши, и сквозь кроссворд в «Огоньке», в который ефрейтор попытался углубиться.
Впрочем, вопли сменились слабыми ударами и невнятным шумом. Бич, видимо, пинал дверь и молотил по койке. На здоровье.
Доскин вздохнул, поежился, выгоняя из головы капитана Сабитова, принимающего от него раскулаченный противогаз, и погрузился в чтение «Огонька».
Мрачный Коновалов пробился к Ларчиеву и сказал негромко, но и не шепотом:
— Потапова умерла. Тоже с фермы.
Ларчиев, кивнув, ответил в тон:
— Сразу на вскрытие, я подойду по возможности. Результаты по первому готовы?
— Ожидаем.
— Хм. Все вокруг ожидают, хорошо устроились. Вирус только ждать не хочет.
Коновалов, оглядевшись, рявкнул:
— Освободить лабораторию от посторонних!
Гаплевич с коллегой решительно двинулись на ребят, издали примериваясь кривыми хирургическими ножницами.
