Лес, снятый с высоты птичьего полета, был бескрайним, разнообразно зеленым и очень четким. Ларчиев нечаянно убедился в этом, пытаясь убрать фото, выскочившее на экран вместо поразивших его вычислений, — изображение не исчезало, а увеличивало тот или иной фрагмент, не теряя удивительной тонкости деталей: можно было разглядеть не только отдельные ветки, но даже темную птичью спину на границе тени.
Любоваться птичками Ларчиеву было недосуг. Он досадливо потыкал пальцами по экрану. Лесная панорама ушла, но вместо нее появилось не белое подобие листочка с уравнениями, а другая фотография. Ларчиев нацелился убрать и ее, всмотрелся и отвел пальцы.
На снимке была незнакомая, но вполне четко идентифицируемая палата инфекционной больницы. Судя по койкам и оборудованию, больница была заграничной и суперсовременной. Судя по переполненности и состоянию пациентов, борьбе с эпидемией это не слишком помогало: койки стояли вплотную, больные явно умирали, а в углу собралось несколько двухэтажных каталок с накрытыми простынями телами.
Ларчиев, поймав нужные движения, пролистал галерею до конца — и рассмотрел лучше, чем собирался, перекошенные в улыбках мертвые лица, таблички «Въезд запрещен» — на русском вполне языке, под русской вполне табличкой «Первомайский», — людей в костюмах биозащиты, поливающих здания из огнеметов, дым над выжигаемым поселком, дым над выжигаемым городом, полыхающий лес.
Под самым ухом звонко спросили:
— Вы точно не шутите и не обманываете?
Ларчиев вздрогнул и опомнился. Мальчик смотрел на него требовательно и отчаянно.
Ларчиев отложил прибор на стол экраном вниз и принялся как мог веско и коротко убеждать мальчика и девочку, так и застывших рядом, будто герои недоброй сказки, пойманные совсем не добрым пауком, успокоиться и идти домой, потому что они молодцы, вдолбили тупым взрослым, что делать, и теперь взрослые будут делать, что давно было надо.
— Мы всё сделаем, — подытожил он, страстно надеясь, что не врет. — Я не шучу и не обманываю. Даю честное слово, что вот так не будет.
Он кивнул на смартфон и спохватился, да поздно.
— Как так? — немедленно спросил Серега.
Коновалов и Нитенко тоже явно были заинтригованы.
— Всё, к делу, — велел Ларчиев и показал Гордею, возникшему в дверях лаборатории в сопровождении ефрейтора Доскина, чтобы присоединялся поскорее.
Увидели Гордого и ребята. Райка переглянулась с Серегой, подумала, замысловато повела рукой — и многочисленные витки и петли опали к их ногам, как мартовский снег с карниза. Подростки переступили через шнур, потоптались, пока Райка стремительно сматывала его на ковбойский манер, и двинулись к выходу сквозь расступающуюся толпу взрослых.
Гордей, следовавший навстречу, кивнул и, тут же забыв про ребят, устремился к столу, поспешно натягивая поданные ему Цыреновым резиновые перчатки.
Серега и Райка в сопровождении Земских шли по опустевшему коридору госпиталя. У двери в восемнадцатую палату Серега вопросительно глянул на Райку. Та кивнула. Серега замедлил шаг. Капитан мягко сказал:
— Профессор обещал, все будет хорошо. Пойдем-пойдем.
Шаги по коридору удалились. Валентина, щеки, губы и сомкнутые веки которой пугающе запали, страшно дернулась и снова замерла в невозможной позе.
В девятнадцатой палате капитан Сабитов с трудом открыл глаза и медленно сел на койке.
В лаборатории Гордей торопливо объяснял Ларчиеву и остальным медикам механизм воздействия вируса и способ его нейтрализации, на котором построены рецептура и способ синтеза сыворотки. Руки его летали от смартфона к штативам и образцам с умопомрачительной скоростью, он пылал и бурлил, вернувшись после затянувшегося перерыва в свою стихию. Слушателям стихия совсем своей не представлялась, хотя они старались изо всех сил.
— Мулька в корневом противоречии: по клинической картине то, что мы видим, — Гордей широко повел рукой, едва не зацепив перчаткой внимательно слушавшего Ларчиева, — ой, сорян, голимый лиссавирус, эз из. Могу спорить, что у покойных патоморфологические изменения мозга минимальные и точно не соответствующие жести, которую они по неврологии прошли. Рабиес вульгарис, ну лан, модернус — минус гидрофобия и прочее по мелочи. Но у бешенства не бывает такой фульминантности: инкубационный период до двух суток, потом такое же чумовое и злокачественное развитие с субтотальным поражением цээнэс — это что за дела? Это признак или адских мутаций, или искусственного происхождения.
— Или того и другого, — сказал Ларчиев.
— О! — воскликнул Гордей, задрав палец. — Но мне и первого хватило.
Вирус восприимчив к воздействию — шикардос, проедем на этом, без тотал дистракшн, чисто перевоспитать в безвредное и далее не мутирующее. И я такой: о, альтушка, есть чо в плане ингибитора? А если найду? А если рекомбинант стандартным ар-ай-джи подкормить?
— А по-русски можно? — недовольно спросил Цыренов.
— Окей, бумер, — ответил Гордей с широкой ухмылкой, обнаружившей давнюю недостачу пары зубов.
— Точно шпион, — пробурчал Нитенко.
Ларчиев, утихомирив ворчунов небрежным жестом, деловито поддержал разговор:
