Смерть полностью

– Подожди, – говорю я, хотя конь Смерти продолжает нестись. Я хочу, чтобы Танатос хоть немного увидел, каковы люди. – Мы можем сделать по-твоему, но, пожалуйста, мы все равно уже здесь. Давай хотя бы остановимся на минутку у дома, чтобы я показала тебе, какой может быть жизнь.

– Ты хочешь представить меня какой-нибудь несчастной семье?

Он определенно потрясен идеей. Как будто при его работе не приходится постоянно отираться среди бесчисленных душ.

Хотя, конечно, живые души весьма отличаются от душ мертвых.

– Нет, – говорю я, – я имела в виду, что мы можем украдкой понаблюдать за кем-нибудь.

Ладно, прозвучало это куда гнуснее, чем предполагалось.

Однако Смерть придерживает коня.

– Ты хочешь, чтобы я понаблюдал за живыми людьми некоторое время?

– Да.

– И долго?

Понятия не имею.

– Да нет, совсем немножко.

– И ты не накинешься на меня, когда я убью этот городишко?

Я сглатываю.

– Я никогда не смирюсь с этим. Но нет, я на тебя не накинусь.

Всадник тяжело вздыхает.

– Ладно, – говорит он. – Хорошо, я сделаю то, что ты просишь. – Он озирается. – И куда мне идти?

Честно говоря, я понятия не имею, куда. Я же не планировала ничего заранее.

– Давай поищем по соседству, – предлагаю я.

Домов вокруг не очень-то много, городок совсем мал. Но в конце концов мы натыкаемся на один, в окнах которого мерцает свет свечи. И когда мы подходим ближе, до меня доносятся голоса и заливистый смех.

Я едва не вздыхаю от облегчения.

Ведь всегда есть шанс, что я выберу дом, где люди ненавидят друг друга. И это окончательно убедит Танатоса в том, во что он и без того верит, – что людям лучше быть мертвыми, чем живыми.

– Сюда, – командую я.

Мы подъезжаем и спешиваемся. Домик одноэтажный, похож на ранчо, с декоративной дымовой трубой и невысоким заборчиком. Но даже темной дождливой ночью задержаться под окнами чьего-либо дома – верный способ привлечь к себе внимание.

Взяв Смерть за руку, я веду его к воротам, бесшумно отодвигаю засов, и мы проскальзываем на задний двор.

Здесь окна светятся ярче. Занавески не задернуты, и я тяну Танатоса к дальнему окну – окну, как оказывается, гостиной.

В доме семья отдыхает после долгого дня. Мальчик и две девочки растянулись на полу, играя во что-то. Мальчик постарше удобно устроился в кресле с книгой. Их родители сидят рядом на кушетке, попивая какую-то янтарную жидкость из высоких бокалов. Ноги женщины лежат на коленях мужа. Они о чем-то болтают.

Всадник глядит на меня.

– Что теперь?

– Просто… посмотри на них немного.

Он хмурится. С темных волос стекает вода. Танатос поднимает крыло, кое-как прикрывая меня от хлесткого нескончаемого дождя.

Я смотрю на небо.

– Можешь прекратить ливень.

– А нужно? – бурчит он. – Мне нравится, как твоя одежда облепляет тело, кисмет.

– Танатос.

Он кривит уголок рта.

– Ты раздражена только потому, что на мне доспехи и ты не можешь насладиться тем же зрелищем.

Я невольно прыскаю и тут же прикусываю губу, обрывая смех. Но поскольку никто в доме не выглядывает в окно, понимаю, что меня не услышали.

Однако я все равно толкаю всадника локтем. Он покачивается – и поводит крылом. Я падаю прямо на него, а он обнимает и целует меня.

Когда его губы прижимаются к моим, дождь стихает, а потом и прекращается вовсе.

Смерть прерывает поцелуй.

– Я все равно намерен сделать тебя мокрой… попозже.

– Перестань, – шепчу я, заливаясь краской.

Он ухмыляется, но вновь переключает внимание на семейство.

Их вечер довольно обыденный, однако всадник рядом со мной замирает, и смотрит, и смотрит.

Родители тихо беседуют, дети на полу спорят о правилах игры. Мальчишка переворачивает доску, его сестра плачет и бежит к матери, которая обнимает и утешает ее.

Старший мальчик, мирно читавший книгу, пользуется моментом, чтобы схватить подушку и стукнуть ею младшего братца. Мальчик падает, но разреветься толком не успевает, потому что их отец хватает другую подушку и швыряет в старшего. Скоро плач прекращается, и вся семья включается в веселый подушечный бой.

У меня перехватывает горло. Это могла бы быть я… я и моя семья лет десять назад, если добавить еще несколько ребятишек. Тут нет громких слов, но их взаимная любовь очевидна, хотя бы и по этому глупому простецкому способу общения.

Подушечный бой заканчивается тем, что мама щекочет детишек, а отец подбрасывает одного из них к потолку и ловит – и вот уже вся ребятня обступила папу, упрашивая, чтобы и их тоже подкинули.

– Ладно, пора в кровать, – говорит мама.

Одна из девочек хнычет, ее брат уныло опускает голову, однако через десять минут гостиная пустеет. Конец.

Смерть моргает, словно выходя из транса.

– Так странно было наблюдать за ними, Лазария, – признается он, отворачиваясь от окна. – Я полагал, что жить – это делать то, что делаем мы с тобой. И забыл, что миллионы других людей делают то же самое каждый божий день.

Миллионы людей. Он уже упоминал это число прежде, и я цепляюсь за него. Миллионы. Значит, нас, живых, еще много, и надежда еще не потеряна.

Смерть молча возвращается к скакуну, пасущемуся на лужайке, как обычная лошадь.