Смерть полностью

Наверное, нужно было дать ей хотя бы секундочку, но просто увидев, как моргают ее глаза, как она шевелится, увидев ее живой, я не могу не сделать того, о чем мечтала с тех пор, как потеряла ее.

Я крепко обнимаю маму.

– Я люблю тебя, – шепчу я, с трудом выдавливая слова, потому что плачу. – Без тебя мне было так одиноко. Я совсем потерялась.

Да, потерялась. Я крепилась, я старалась быть сильной, но сейчас все рушится; я просто ребенок, которому нужна мама.

Чувствую легкое, почти растерянное прикосновение ее пальцев к моей руке. А потом возле самого моего уха раздается вой. От этого звука волосы у меня на затылке встают дыбом.

Потом вой переходит в тихое поскуливание.

– Ч-что это? – шепчет она.

Я чуть-чуть отстраняюсь и вижу, как она испуганно разглядывает собственные руки.

Из ее горла вновь вырывается тонкий вой.

– Что происходит? Почему я здесь?

Она тянется к своим волосам, запускает в них пальцы – и с силой дергает, словно желая вырвать.

– Мамочка. – Я бросаю на Смерть отчаянный взгляд, но он неподвижно стоит в стороне. – Мама, – повторяю, и ловлю ее руки, и крепко сжимаю их. – Это я, твоя дочь.

И бросаю Танатосу:

– Ты не мог бы принести одеяло?

Не отвечая, он поворачивается и идет к коню.

Испуганные дикие глаза мамы останавливаются на мне, и она задыхается.

– Лазария.

Прикусываю губу, не давая вырваться очередному всхлипу, и киваю, а слезы сами собой бегут по моим щекам.

– Что происходит?..

Слова превращаются в очередной стон, взгляд мамы становится рассеянным. Она крепко зажмуривается, трясет головой и начинает раскачиваться взад и вперед, взад и вперед.

– Мама… мамочка… – Пытаюсь не паниковать, но тревога нарастает. Она выглядит такой… несчастной. – Все хорошо, я здесь.

Слова душат меня, и я вновь заставляю себя собраться с силами.

За спиной снова хрустят сухие стебли – к нам идет Смерть.

Он молча останавливается рядом, протягивая мне одеяло.

– Спасибо, – бормочу я, встряхиваю его, набрасываю на плечи мамы, закутываю ее.

Она словно не замечает. Она продолжает раскачиваться, и взгляд у нее затравленный. Потом она закрывает лицо руками и плачет.

Сердце разрывается, когда я смотрю на нее. Я в ужасе и чувствую себя совершенно беспомощной.

Оглядываюсь на Смерть:

– Почему она так делает?

Знаю, в моем голосе звучит паника.

– Я уже говорил тебе почему. – Смерть напряжен, и глаза его суровы. – Твоя мать уже не принадлежит этому миру, ей здесь не место. Она это знает. Я это знаю. И только ты, Лазария, не можешь смириться с тем, что мертвые не хотят возвращаться к жизни.

Слова его – как удар кинжалом.

Поворачиваюсь к маме, кладу руку на ее спину.

– Мама, мамочка, – повторяю. – Ты жива.

– Нет, – стонет она снова, мотая головой и закрывая глаза, словно пытаясь отгородиться от правды.

Ошеломленно смотрю на нее, и что-то болезненно скручивается в животе.

– Смерть вернул тебя. Он забрал твою жизнь нечестно.

Она начинает смеяться, и я думаю, что она совсем спятила, но потом мама открывает глаза и пристально смотрит на меня.

– Лазария Гомон, любимая моя дочь, как тебе не стыдно!

Сперва я никак не реагирую на ее слова, просто не могу. Я снова потерянный смущенный ребенок, и сердце мое разбито.

– Теперь послушай меня, – говорит она, и голос ее звучит совсем как раньше. У меня болит в груди, чертовски болит, потому что это моя мама. Не завывающее существо, которое я сжимала в объятиях, а живая, не-терпящая-всякой-ерунды женщина. Очевидно, что ситуация вышла из-под контроля, а ведь только вчера я отдала бы все на свете, лишь бы услышать, как она снова бранит меня.

Что ж, вот я и получила что хотела.

– Что бы ты ни сделала, чтобы привести меня сюда, ты это исправишь. – Взгляд ее перепрыгивает на Смерть. – Ты это исправишь, – повторяет она уже ему.

Он стоит неподвижно.

Она вновь поворачивается ко мне, дрожа всем телом.

– Я не хочу быть здесь, Лази. Я жила, я любила, и я умерла, – медленно произносит она. – И не тебе менять эти правила.

Я втягиваю воздух сквозь сжатые зубы, и слезы, поток которых не иссякает, катятся по щекам быстрее.

Она тянется ко мне, не обращая внимания на то, что одеяло соскальзывает с плеч, вновь оставляя ее обнаженной, и берет мое лицо в ладони.

– Я люблю тебя, Лазария. Ты сильная и смелая, и я знаю, что вынесла ты куда больше, чем можно было бы от тебя требовать. Я горжусь тобой. Но сейчас, детка, ты должна меня отпустить.

– Мама, – протестую я.

– Мое время пришло и ушло. Отпусти меня, милая моя девочка.

Я всхлипываю, трясясь всем телом. Мама притягивает меня к себе, и я чувствую, что она тоже дрожит.

– Отпусти меня, – бормочет она снова и снова, гладя мои волосы. – Отпусти меня.

И я рыдаю в ее руках, и это все, что я получила, и я знаю, что это больше, чем получал кто-либо другой, и все равно чувствую себя ограбленной.

Неохотно киваю.

– Хорошо, мамочка, – хрипло шепчу я.

Она отпускает меня, я поднимаюсь на ноги и отступаю. Прикусываю щеку, чтобы прекратить плакать, но слезы продолжают бежать из глаз.

Смотрю на Смерть. И он твердо смотрит на меня.

Потупившись, признаю поражение и киваю ему.