Смерть полностью

– Шутку? Сейчас?

– Я тоскую по твоему смеху.

Но это… не так работает.

Пристально смотрю на него.

– Люди не рассказывают шутки, когда они… – занимаются любовью —…занимаются сексом.

– О, отлично, мне нравится нарушать традиции, – Смерть вновь входит в меня, срывая с моих губ стон.

И продолжает смотреть сверху вниз, и, вот черт, он и вправду ждет шутки.

– Эм-м-м…

Огромный член внутри меня не дает ничего толком придумать.

Вдруг на ум приходит старый прикол, который в детстве рассказывала мне сестра, Джунипер.

Поверить не могу, что я это делаю.

– Чем лечить ворону?

Брови Танатоса сходятся на переносице.

– Я не понима…

– Лекар-р-рством!

Он продолжает смотреть на меня все с тем же выражением на лице, в глазах ни искорки понимания.

А гигантский неподвижный член по-прежнему во мне.

– Ну, понимаешь, – я хочу помочь ему, объяснить, – потому что вороны карка…

– Это не может быть шуткой, – недоверчиво говорит Смерть.

– Тратить на тебя юмор – гиблое дело, – отвечаю ему и слегка смещаюсь, потому что его член все еще просто… ну, стоит внутри меня. Мы ведь собирались заниматься сексом, а не обсуждать качество шуток, которые меня просили выдать немедля.

– Не нужно быть семи пядей во лбу, чтобы понять, что это ужасная шутка, – настаивает он.

Вообще-то если бы он попросил меня в какой-то другой момент, может, я и припомнила бы что-нибудь получше.

Развожу руками, как бы говоря: «Ну что тут сказать?»

– Я не комик.

– Да, Лазария, ты совершенно ясно дала это понять.

Зачерпываю пригоршню пыли и швыряю в него, не заботясь о том, что бо2льшая часть сыпется на меня.

Танатос раскатисто хохочет, полностью преображаясь. Я гляжу на него снизу вверх, и у меня такое чувство, словно я падаю.

Он замечает перемену во мне и тут же умолкает.

– Что, кисмет?

Качаю головой.

– Мне нравится твой смех, – выпаливаю я.

И продолжаю падать…

Веселье покидает всадника, сменяясь жгучим пылом. Не отвечая, он крепко целует меня, и его бедра вновь качаются мне навстречу. И снова, и снова, он ускоряется, и углубляется, и я уже задыхаюсь под ним.

Пускай Смерть и был поначалу новичком, сейчас он определенно стал мастером.

Это последняя мысль, которая приходит мне в голову за миг до того, как меня пронзает оргазм. Впиваюсь ногтями в его спину, цепляюсь за него, качаясь на неисчислимых волнах удовольствия.

Смерть тоже со стоном кончает, однако продолжает биться о меня бедрами снова и снова.

Но вот мы оба иссякаем, и он сгребает меня в объятия.

– Это самая мощная магия, кисмет, – говорит он, ища мой взгляд. – Когда я с тобой – когда я в тебе, – я жив.

Мои ноздри раздуваются, я крепко сжимаю губы, чтобы не сказать ему в ответ что-нибудь столь же милое и до боли правдивое.

Танатос замечает и это.

– Что, Лазария?

Трясу головой. Прошлой ночью я дала себе разрешение любить всадника, но это не значит, что я готова поделиться с ним своими чувствами, тем более когда сама только-только приняла их.

Так что я переключаю внимание на его грудь, на светящиеся отметины на ней.

– Что говорится в этой строке? – спрашиваю я, ведя пальцем по ряду символов, сползающих с груди на живот.

Долгий миг Смерть смотрит на меня, явно не желая менять тему. Этот мужчина, похоже, почувствовал, как я была близка к тому, чтобы расколоться. Как близок был он, чтобы расколоть меня.

Но потом он все же глядит на строку:

– Petav paka harav epradiva arawaav uvawa, tutipsiu epraip ratarfaraip uvawa. Uje vip sia revavip yayev uwa petawiev vivafawotu. Annu sia tuvittufawitiva orapov rewuvawa.

От чуждых слов мурашки бегут по коже; я чувствую заключенную в них силу.

– Я смерть, – переводит он, – конец всех начал, начало всех концов. Я тот, кто способен забирать живых и поднимать мертвых. Тот, кто может воскрешать души.

Палец мой скользит по значкам, переходя на живот Смерти. На его теле еще столько всего написано…

– Ты когда-нибудь расскажешь мне, что означают другие твои татуировки? – тихо прошу я.

После длинной тяжелой паузы взгляд Смерти возвращается к моему лицу.

– Однажды расскажу, – обещает он.

– Но зачем ждать?

Не понимаю, как это так, однако, несмотря на все мои приставания, в этом мужчине есть еще столько всего, чего я не знаю.

Он ловит мою руку и подносит к губам.

– Сейчас не время.

– А когда будет время?

– Честно говоря, Лази, я не знаю. – Он отпускает меня. – Но пойму, когда оно придет.

Только когда я уже позавтракала и готовлюсь забраться на лошадь Танатоса, в голове моей вдруг звучат недавние слова всадника:

«Я тот, кто способен забирать живых и поднимать мертвых. Тот, кто может воскрешать души».

Я цепенею.

Тот, кто может воскрешать души.

С трудом втягиваю в себя воздух.