Смерть полностью

Я пытаюсь протиснуться мимо них, но едва делаю шаг к одному из скелетов, вся группа сдвигается в том же направлении, держась, насколько это возможно, футах в трех от меня. Что делает их, к сожалению, недосягаемыми.

Иду к скелету на другой стороне круга с тем же успехом. Глубоко вздохнув, задаюсь вопросом: а что, если я, игнорируя скелетов, подойду к одному из неупокоенных, сражающихся за пределами круга?

Замечаю одного, рвущегося к Мору, и кидаюсь зарубить зомби. Скелеты двигаются вместе со мной, но едва я тянусь к мертвецу, мои стражи застывают, не подпуская к неупокоенному.

Все-таки пытаюсь ударить разлагающийся труп ножом. Кинжал чиркает по пятнистой коже женщины, но особого вреда не причиняет – мешают скелеты. Тогда, крепче сжав рукоять клинка, я бью по черепу стоящего передо мной скелета. Тот отшатывается, врезается в гнилое тело, и оба неупокоенных падают.

Подхожу к трупу посвежее, ставлю сапог на грудь мертвой женщины и отрезаю ей руки, давясь тошнотой от жуткого смрада и от того, что когда-то она была человеком. Потом тем же манером отрезаю ноги, останавливаясь, только чтобы отвернуться и все-таки блевануть, когда зрелище, и звуки, и запахи становятся невыносимыми.

Я не чудовище, – твержу я себе. Потому что, хоть они и мертвы, все это кажется чудовищным.

Скелеты-телохранители снова окружают меня, но это не имеет значения, потому что я снова могу сражаться.

Неупокоенные прибывают с каждой секундой, и требуются все усилия, чтобы хоть как-то сдерживать их.

– Голод! – кричит Война, рубя зомби. – Забудь о неупокоенных!

Жнец словно бы застывает, на лице его откровенное недоумение.

– Ты спятил? – ревет он в ответ.

– Я, может, и смертный, но я все равно военачальник, и ты будешь подчиняться моим приказам. Прекрати направлять свои силы на мертвецов и создай барьер вокруг вас с Мором, достаточно крепкий, чтобы не подпустить трупы.

Едва Война заканчивает фразу, из земли поднимаются деревья. Два отдельных круга деревьев, стволы которых стоят так близко друг к другу, что между ними не пролезет даже самый тощий неупокоенный. Голод и Мор остаются внутри кругов.

– А как же ты и Лазария? – спрашивает Жнец, в кои-то веки не пререкаясь с братом.

– Лазария не нуждается в защите. Смерть не посмеет причинить ей вред.

Жнец бросает взгляд на меня, потом вновь поворачивается к Войне.

– А ты? – спрашивает он.

– Одному из нас нужно свободно передвигаться, – отвечает Война, продолжая кромсать наступающие трупы. – А теперь, – велит он, – вложи-ка все свои силы в то, чтобы сбросить нашего брата с небес.

Сердце мое бешено колотится.

– Мор, – командует Война дальше, – готовь свой лук: как только Смерть стараниями Голода окажется достаточно низко, стреляй в него! Лазария, – обращается он ко мне, расправившись еще с парочкой трупов, – когда Смерть спустится с неба, если ты к тому моменту не будешь мертва, именно ты должна будешь убить его.

Я бледнею.

Война, должно быть, замечает это, потому что добавляет:

– Ты единственная, кто может подобраться к нему достаточно близко.

Я много раз убивала Смерть, но тогда я еще не любила всадника.

А сейчас люблю.

– Не знаю, смогу ли я, – говорю хриплым шепотом.

– Тогда все мы обречены.

Глаза Войны суровы. Голос его – голос генерала, знающего, что на поле боя нет места жалости, тем паче когда твоему врагу нечего предложить.

Но Смерть мне не враг, и то, что он делает, может быть ошибочным и неправильным, но я не уверена, зло ли это. Честно говоря, я вообще больше не уверена, что есть зло.

Сделай это ради Бена – и ради всех тех, кто еще не потерял жизнь.

Глубоко вдыхаю, стиснув зубы, и киваю, в основном чтобы убедить себя.

Война пристально смотрит на меня, и я чувствую, что он словно говорит: «Мы все должны принести что-то в жертву. Эта – твоя».

И тут я понимаю то, о чем он умалчивает, – что пока Голод и Мор будут низвергать Смерть с небес, а я – готовиться к убийству бессмертного всадника, Война – смертный Война – будет сражаться с неупокоенными в одиночку.

Ему не уцелеть.

Вот почему он так внимательно глядит на меня.

Глубоко вдыхаю.

– Я сделаю это.

Да, сделаю, даже если это разобьет мне сердце.

Война медленно кивает:

– Хорошо.

Продолжая смотреть на меня, он зовет:

– Голод, Мор, Лазария – для меня было честью сражаться бок о бок с вами и честью будет умереть рядом. Давайте же сделаем так, чтобы оно того стоило.

– Ой, не дави эмоциями, – язвит Голод, но губы его горестно кривятся, а острые глаза подозрительно блестят.

– Честь, – роняет Мор, кивая Войне.

Я ничего не знаю о чести, и вся эта тема славной смерти мне совершенно чужда. Жизнь все так же простирается передо мной, огромная, непостижимая и пугающая.

Но когда неупокоенные устремляются к всаднику, мне все равно приходится столкнуться с этим. Я рублю и колю, пинаю и толкаю, а когда на пути встают мои стражи, дроблю кости. Я уже задыхаюсь, пытаясь быть везде одновременно.