Может, животное? Возможно, какой-то зверек попал в ловушку и кричит, не в силах выбраться. Но есть в этом крике что-то такое, от чего меня бросает в дрожь. От неприятного предчувствия даже начинает подташнивать.
Невольно сворачиваю и иду на звук, забыв о собственных нуждах.
Ох, господь милосердный!
Забыв про всадника, про еду и питье, я несусь туда под проливным дождем.
Кто-то еще, кому удалось выжить после прихода Смерти.
Бегу на звук. Это невозможно. Никто на свете, кроме меня, ни разу не пережил визит Смерти.
А крик все громче, все ближе, и я, наконец, добираюсь до оливково-зеленого дома. По дорожке, на веранду, хватаюсь за дверную ручку…
Заперто.
Черт!..
Господи, господи, господи! Схватив один из стоящих на веранде кованых железных стульев, подтаскиваю его к стене.
Кое-как подняв, колочу им в окно. Не с первой попытки, но мне удается разбить стекло. Убрав торчащие осколки, я забираюсь в дом.
–
Через гостиную, в которой я оказалась, бросаюсь в коридор, краем сознания отметив труп, через который перепрыгнула. Оттуда попадаю в комнату –
У меня слабеют ноги.
Кидаюсь к кроватке и поднимаю малыша. На рубашонке следы рвоты, и он дрожит всем телом.
– Ш-ш-ш, ш-ш-ш, – я прижимаю ребенка к себе.
Малыш все еще всхлипывает и поскуливает, голос у него сел после такого долгого крика. Крохотными кулачками он вцепился в мою одежду.
Боже мой, это дитя пережило приход всадника.
В точности как я когда-то.
Эта мысль на миг выбивает из колеи, так что я могу только баюкать малыша, невидяще глядя перед собой. Но ребенок все еще дрожит. Сколько времени он провел здесь, в этой кроватке, как в заточении? Мысль слишком пугающая, чтобы на ней задерживаться.
Я мечусь по дому в поисках молока. Подавляю всхлип, снова увидев тело, через которое переступила минуту назад. Длинные рыжие волосы женщины ореолом лежат вокруг головы… должно быть, это мама крохи.
За прошедшие полгода мне доводилось видеть бесчисленных мертвецов, и я привыкла к их виду. Но сейчас в памяти всплывает моя собственная история, и я задыхаюсь от подступивших рыданий, а потом дышу носом – сейчас не время плакать.
Оказавшись на кухне, стрелой мчусь к ле2днику. Внутри и в самом деле оказываются бутылочки, наполненные молоком. Слава богу. Взяв одну, подношу ее к губам младенца.
Ребенок пьет жадно, захлебываясь молоком и пуская пузыри, и вот теперь я позволяю себе разреветься. Этому бедняжке не суждено расти в своем доме и называть мамой лежащую там, на полу, женщину.
Но он (или она, я ведь даже не знаю еще, мальчик это или девочка) будет жить, я даю слово.
А если он меня найдет, дитя погибнет. Это же Смерть, так он устроен.
Хотя, как знать, может, этот младенец неуязвим для смерти. Эта мысль переполняет меня странными и противоречивыми чувствами. Я в сотый раз смотрю на малыша, пытаясь привести в порядок сумятицу мыслей. Вечная жизнь – это дар, но и проклятие в то же время.
Несмотря на все признаки, указывающие на то, что дитя выстояло против Смерти, я не могу быть уверена, что оно полностью недосягаемо для него.
Я брожу по дому с младенцем в одной руке, другой собирая все, что может понадобиться ему и мне самой. Малыш крепко держится за меня и не отпускает.
Меня мутит и пошатывает. Слишком много адреналина плюс усталость и слишком мало отдыха и еды для поддержания сил.
Заставляю себя остановиться и попить воды. Ее я нахожу в кувшине на столе, затем поспешно запихиваю в рот какие-то остатки еды из ледника.
Обнаруживаю рюкзак и складываю в него подгузники и детскую одежду, пустые бутылочки и баночки с какими-то пюре. Мне даже удается привязать к рюкзаку плюшевого мишку, валяющегося в кроватке.
Каждая секунда для меня как нож, готовый вонзиться в сердце, ведь дом в любую из них может обрушиться или мертвые восстанут. Время работает против меня.
Обхожу дом в последний раз. Задержавшись в детской, обвожу комнату взглядом, чтобы убедиться, что ничего не упустила. Я была так поглощена сбором жизненно необходимых ребенку вещей, что лишь сейчас замечаю три деревянные буквы, висящие на стене.
И снова я подавляю рвущийся плач.
Опускаю взгляд на малыша – тот смотрит на меня все еще припухшими глазками.
– Привет, Бен, – говорю ему, стараясь, чтобы голос не дрожал. – Я Лазария.
Я не смогу почти ничего рассказать мальчику о его родителях, но по крайней мере он сможет носить это имя, зная, что оно досталось ему от них.
Бен продолжает смотреть на меня, его нижняя губа подрагивает.
– Нам пора идти, – говорю ему. – За мной гонится плохой дядя, и я не хочу, чтобы он нас с тобой нашел.
