– Вы совершенно правы, майор, – рассеянно согласился Вэнс и подал руку Хиггинботтому: – Майор, благодарю за помощь. Обещаю держать вас в курсе всего, что касается Мисс Мактавиш. Не волнуйтесь, я умею обращаться с собаками. Ваша крошка находится в полной безопасности.
– А мне что делать? – спросил майор.
– Я бы на вашем месте, – с оптимизмом заговорил Вэнс, – поехал бы домой и хорошенько выспался.
– Вот уж нет, – заявил Хиггинботтом. – Только не домой. Я отправляюсь в клуб, ибо никогда еще до такой степени не нуждался в добром глотке виски.
Простившись с Хиггинботтомом, Вэнс сел в машину, что дожидалась неподалеку, и велел шоферу ехать в Уголовный суд. В кабинете Маркхэма он рухнул в кресло и закрыл глаза.
– Друг мой, у меня есть новости, – объявил Вэнс через минуту.
– Неужели? – Маркхэм потянулся за сигарой. – И что же вы имеете сообщить?
Вэнс поерзал в кресле, устроился поудобнее.
– Кажется, я знаю, кто убил братьев Коу.
(Суббота, 13 октября, 16.30)
Маркхэм подался вперед на стуле, в глазах появилось насмешливое выражение.
– Вы меня потрясли, Вэнс. Чье имя прикажете написать в ордере на арест?
– Вы слишком торопитесь, Маркхэм, – упрекнул Вэнс. – До ордера дело еще не дошло. Сначала надо разобраться со всякими мелочами, связать узелки, и лишь потом кулак Правосудия обрушится на преступника.
– В таком случае, быть может, вы откроете тайну хотя бы мне – как бы это ни претило вашей натуре? – с прежней иронией осведомился Маркхэм.
– Я бы воздержался, друг мой. Надеюсь, вы меня поймете и позволите еще на некоторое – совсем недолгое – время оставить мои соображения в секрете. – Затем Вэнс резко посерьезнел. – В конце концов, они до известной степени являются просто версией. Зиждутся на догадке, которую любой судья разнес бы в пух и прах. Тот факт, что мое умозаключение устраивает меня самого, еще не означает, что оно устроит суд присяжных. Полагаю, однако, что сумею сдобрить мою догадку кое-чем более существенным. Вы ведь не против немного подождать, Маркхэм?
– Поскольку вы явно приближаетесь к разгадке, я, так и быть, покорюсь судьбе, сдержу любопытство. Надеюсь, вы хотя бы знаете, как были совершены преступления?
– Увы, нет! – Вэнс скорбно покачал головой. – Именно поэтому я не спешу озвучить имя преступника. Кому, как не вам, милый Маркхэм, знать: негоже обвинять человека, пока не поймешь, как было совершено преступление. Особенно если этот человек может легко от обвинения откреститься.
– Что-то вы темните, Вэнс.
– Это потому, что в моей теории еще много неясного. Я запросто предъявил бы обвинение убийце за расправу с Арчером. Но я пока совершенно не понимаю, почему был умерщвлен Брисбен. Мотив отсутствует – в этом вся загвоздка. С точки зрения логики убийство Брисбена необъяснимо. Впрочем, я уверен, что убийца жаждал уничтожить Арчера. И все-таки было бы бессмысленно обвинять его в убийстве Арчера, ибо он технически не мог это убийство совершить. Понимаете, в чем трудность? Что же вы молчите? Я жду сочувствия.
– Сейчас разрыдаюсь, – съязвил Маркхэм. – А пока я этого не сделал, будьте добры, объясните: как вы намерены выбираться из столь запутанного положения?
Вэнс поднялся. Теперь он являл собой воплощение энергичности.
– Я намерен поехать в дом Коу и основательно порасспрашивать его обитателей. Вы со мной?
Маркхэм взглянул на стенные часы, звонком вызвал Суокера.
– Меня до вечера не будет, – объявил Маркхэм, забрал с вешалки пальто и шляпу и направился к запасному выходу из кабинета. – Хиса мы с собой возьмем?
– Разумеется. Куда же без нашего сержанта? – отвечал Вэнс.
Маркхэм вернулся к рабочему столу, набрал номер убойного отдела, сказал пару слов, снова пошел к двери.
– Хис будет ждать нас на крыльце полицейского участка.
На Вэнсовой машине мы забрали сержанта, против обыкновения хмурого. На пересечении Пятьдесят девятой улицы и Пятой авеню мы въехали в Центральный парк и направились к выезду на Семьдесят вторую улицу.
Сумерки еще не сгустились, когда мы добрались до пруда, хотя местность уже была залита красноватым предзакатным светом. День выдался теплый, и тепло не спешило покидать город. Помню, я еще подумал: вот и бабье лето настало. Листья начали желтеть. Парк, простиравшийся перед нами, – подернутый дымкой, с неясными очертаниями деревьев, скамеек и скульптур, в пестрой ряби листвы – словно сошел с картины Моне, которую я видел в Лувре.
При приближении к западному въезду в парк я заметил на скамье, возле живой изгороди из бирючины, знакомую фигуру. Скамья стояла в некотором отдалении от шоссе. Вэнс велел шоферу остановится.
– Смотрите, вон Рид медитирует, – сказал Вэнс. – А ведь мне нужно задать ему пару вопросов. На ловца, как говорят, и зверь бежит.
С этими словами Вэнс вышел из машины. Мы последовали за ним по дорожке и шагнули в проход между тщательно подстриженных кустов.
