Вот, друг мой, вопросы, которые не дают мне покоя. Если бы я мог на них ответить, то чувствовал бы себя гораздо лучше. Если бы мне всего лишь удалось создать теорию, более или менее их объясняющую, мое amour propre успокоилось бы.
— Есть еще и другие вопросы, — сказал я.
— Какие именно?
— Кто был инициатором розыгрыша? Где находилась Карлотта Адамс до и после десяти часов вечера? Кто такой Д., подаривший ей шкатулку?
— Это слишком очевидные вопросы, — заявил Пуаро. — Им недостает тонкости. Это лишь то, чего мы не знаем. Это вопросы, касающиеся фактов. О них мы можем узнать в любой момент. Мои же вопросы, Гастингс, — психологического порядка. Маленькие серые клеточки…
— Пуаро, — в отчаянии прервал его я, — вы говорили, что хотите нанести сегодня еще один визит?
Пуаро взглянул на часы.
— Вы правы, — сказал он. — Надо позвонить и спросить, удобно ли нам сейчас прийти.
Он вышел и через несколько минут вернулся.
— Пойдемте, — сказал он. — Все в порядке.
— Куда мы направляемся? — спросил я.
— В Чизвик, к сэру Монтегю Корнеру. Мне хочется побольше узнать о том телефонном звонке.
Было около десяти часов, когда мы подъехали к дому сэра Монтегю Корнера в Чизвике, у реки. Это был большой дом, стоящий в глубине парка. Нас впустили в холл, отделанный изумительными панелями. В открытую справа дверь видна была столовая с длинным полированным столом, на котором горели свечи.
— Сюда, пожалуйста.
Дворецкий провел нас по широкой лестнице в большую комнату на втором этаже, окна которой выходили на реку.
— Мосье Эркюль Пуаро, — объявил дворецкий. Это была красивая, благородных пропорций комната, и неяркие лампы под глухими абажурами придавали ей что-то старомодное. В одном углу у открытого окна стоял стол для игры в бридж, и вокруг него сидели четыре человека. Когда мы вошли, один из них поднялся нам навстречу.
— Счастлив познакомиться с вами, мосье Пуаро.
Я с интересом посмотрел на сэра Монтегю Корнера. У него было характерное еврейское лицо, очень маленькие умные глаза и хорошо подобранная накладка. Он был невысокого роста — около ста семидесяти сантиметров. Держался сэр Монтегю просто.
— Позвольте представить вам мистера и миссис Уилдберн.
— Мы уже знакомы, — сказала миссис Уилдберн, одарив нас улыбкой.
— И мистера Росса.
Росс оказался молодым человеком лет двадцати двух с симпатичным лицом и светлыми волосами.
— Я помешал вашей игре. Миллион извинений, — сказал Пуаро.
— Не беспокойтесь. Мы не успели начать. Мы как раз собирались сдавать карты. Кофе, мосье Пуаро?
Пуаро отказался от кофе, но когда был предложен коньяк, он согласился. Коньяк нам подали в старинных бокалах.
Пока мы его пили, сэр Монтегю занимал нас беседой.
Он говорил о японских гравюрах, китайских лаковых миниатюрах, персидских коврах, французских импрессионистах[51], о современной музыке и о теории Эйнштейна.
Окончив говорить, он благожелательно улыбнулся нам. Видно было, что он очень доволен своей лекцией. В полумраке комнаты он казался сказочным джинном, которого окружали изысканно красивые вещи.
— Прошу прощения, сэр Монтегю, — начал Пуаро, — но я не смею больше злоупотреблять вашей добротой. Мне пора объяснить, почему я решился вас потревожить.
Сэр Монтегю помахал рукой, напоминавшей птичью лапку.
— Не стоит торопиться. Время бесконечно.
— Я всегда думаю об этом, бывая в вашем доме, — вздохнула миссис Уилдберн. — Здесь так прекрасно!
— Я бы за миллион фунтов не согласился жить в Лондоне, — сказал сэр Монтегю. — Тут нас окружает почти забытая атмосфера старины и покоя, которой всем так не хватает сегодня.
Мне вдруг пришло в голову, что, если кто-нибудь действительно предложит сэру Монтегю миллион фунтов, атмосфера старины и покоя может потерять для него свою привлекательность, но дальше свою еретическую мысль я развить не посмел.
— В конце концов, что такое деньги? — с тихим презрением спросила миссис Уилдберн.
— Да… — сказал мистер Уилдберн и, опустив руку в карман брюк, рассеянно забренчал монетами.
— Арчи! — с упреком сказала миссис Уилдберн.
— Пардон, — сказал мистер Уилдберн, и бренчание прекратилось.
— Боюсь, что в такой атмосфере непростительно говорить о преступлении, — извиняющимся голосом сказал Пуаро.
— Отчего же, — милостиво помахал ему сэр Монтегю, — преступление может быть художественно безупречным. Сыщик может быть художником. Я, разумеется, не имею в виду полицию. Сегодня ко мне приходил полицейский инспектор. Странный человек. Например, он никогда прежде не слыхал о Бенвенуто Челлини[52].
— Он, наверное, приходил из-за Сильвии Уилкинсон? — с нескрываемым любопытством спросила миссис Уилдберн.
— Мисс Уилкинсон очень повезло, что она находилась в вашем доме прошлым вечером, — заметил Пуаро.
— Кажется, да, — отозвался сэр Монтегю. — Я пригласил ее, поскольку знал, что она хороша собой и талантлива, и в надежде, что смогу помочь ей советом. Она собирается возглавить собственное дело. Но, похоже, я помог ей в чем-то совершенно ином.
