Она пела мощно высоким звонким голосом, в котором чувствовалась сила; целиком и полностью выражала широкую натуру и осознание своей великой ответственности Юе Фэем — этим великим патриотом и бойцом.
Председателю особенно нравились слова этой арии. Слушая бравурную музыку, он, переваливаясь, вошел в операционную палату и сел. Звучали слова арии: «Я пришел в ярость, оперся руками на перила; сильные порывы бури стихли. Я поднял голову, бросил взгляд на небо, издал протяжный могучий зов. Тридцать честолюбцев обратились в пыль; на восемь тысяч ли — только облака и луна. Не бесцельно прожиты юные годы, и не надо зря сокрушаться».
В этот момент председатель был тверд духом, а весь внешний вид его излучал оптимизм. О чем он думал? О том ли, что дело еще не завершено и о чем-то именно в этой связи, или о своих надеждах на врачей и на благополучный исход операции? Думается, что именно как великий революционер он относился к болезни и к реальной действительности с присущей ему уверенностью и смелостью. Музыка передавала его оптимистическое настроение и дух бесстрашия, а также рассеивала у врачей и сестер, которые делали председателю операцию, напряженное состояние духа. Итак, он слушал оперу, а врач делал ему операцию. Доктор Тан, облаченный в свои медицинские доспехи, уверенно сделал председателю операцию по удалению катаракты. Хотя сама операция продолжалась всего несколько минут, однако этот небольшой скальпель весил в это время много тонн.
Перед тем как сделать операцию председателю, мы уведомили по телефону премьера Чжоу Эньлая, который в это время как раз болел, а также других руководящих товарищей, отвечавших за лечение председателя. Узнав об этом, все они прибыли в резиденцию председателя. Особенно следует подчеркнуть, что премьер Чжоу Эньлай, который в то время был очень тяжело болен, услышав о том, что председателю собираются делать операцию на глазу, превозмогая свой недуг, настоял на том, чтобы быть на месте операции. И когда я в большой гостиной павильона Ююнчи увидела премьера Чжоу Эньлая, то спросила его: «Премьер, Вы больны. Как же это Вы все-таки приехали?» Он, улыбаясь, ответил: «То, что я болен, это не важно. Главное — здоровье председателя». Вместе с премьером приехали также заместитель премьера Дэн Сяопин, товарищ Ван Дунсин и другие. Приближаясь к дому председателя, все они заранее выходили из своих автомобилей и далее шли пешком, чтобы не помешать операции, которую делали председателю; было условлено также, что они не будут ни входить в операционную, ни заходить к председателю, чтобы приветствовать его; они сидели в большой гостиной, расположенной рядом с той комнатой, где делали операцию, и отправились восвояси только тогда, когда операция завершилась.
На сей раз операция, как мы все и надеялись, прошла чрезвычайно успешно. Когда спустя неделю была снята марлевая повязка с глаза председателя, то он открыл глаз, поглядел. Внезапно, взволнованно указывая на одежду одной из присутствовавших работниц обслуживающего персонала, он точно определил ее цвет и рисунок на ней. Он также, указывая на стену, сказал: «А она белая».
Итак, один глаз председателя восстановил способность видеть. Пришел конец тем более чем шестистам дням и ночам, которые были для него временем без зрения, временем жизни в темноте. Все присутствовавшие при этом были рады успеху операции на глазу и приносили свои поздравления. На лице у каждого из присутствовавших играла радостная улыбка.
В третьей декаде октября 1975 г. премьеру была сделана последняя по счету операция. Его состояние с каждым днем становилось все тяжелее. Состояние здоровья председателя Мао Цзэдуна также вызывало опасения и тревогу. Ему было трудно говорить; он мог лишь выталкивать из горла некоторые нечленораздельные звуки. Благодаря тому, что я на протяжении длительного времени работала подле председателя, я все-таки могла различать на слух слова председателя. И каждый раз, когда председатель беседовал с другими руководящими товарищами, я должна была присутствовать при этом, повторяя за ним его слова. Однако когда настало такое время, когда его речь, ее звуки, стали нечленораздельными, я могла лишь догадываться, лишь нащупывать то, что он хотел сказать, по движению его губ и по его жестикуляции; при этом он кивком головы давал знать, что его поняли правильно. Когда же затруднения речи председателя перешли на самую тяжелую или самую серьезную стадию, тогда ему, нашему достопочтенному старцу, оставалось только писать, выражая свои мысли. А затем и все движения вообще стали очень затруднительны для председателя; его не слушались ноги; он не мог ходить. Без посторонней помощи он не мог сделать и шага.
