Но, выйдя на палубу, он вместо того, чтобы кинуть пакет в воду, положил его себе в карман.
На следующее утро, после того, как шхуна вошла в док, он прямо отправился в бакалейную лавку Винг Ли.
– А, вы вернулись! – воскликнул лавочник.
– Да, вернулся, и вот то, что вам было нужно.
Винг Ли схватил своими костлявыми руками пакет и раскрыл его. Один беглый взгляд, и он вскочил с табурета, разразившись всевозможными проклятиями на китайском языке.
– В чем дело? – спросил Матсон.
– Это не нефрит, а стекло!
– Мне тоже так думается! – усмехнулся Матсон. – Но я хотел наверняка убедиться. А что вы скажете вот об этом?
Он положил перед китайцем второй пакет.
Винг Ли трепетно разорвал его и со вздохом опустился на табурет: перед ним грудой покоились смеющиеся собаки и толстые маленькие Будды с золотыми звеньями. Он долго любовно смотрел на них, а потом потянулся за своими деньгами.
– Вы – молодец! – сказал он, отсчитывая десять билетов, по сотне долларов каждый.
Матсон сложил билеты и сунул их в карман. Эта сумма могла на целый год обеспечить ему полный пансион у Мак-Деффи.
– Я был дураком, если хотите знать! – сказал он. – Я бы снова не взялся за эту работу и за десять тысяч долларов.
– Вам и не придется! – покачал головой Винг Ли. – Подобного этому нефрита нет больше во всем Китае.
Джемс Бэгшоу и Уилфрид Эндерхилл были старыми друзьями. Они любили бродить целыми ночами по улицам, болтая без умолку и огибая один угол за другим в безмолвном, безжизненном лабиринте большого пригорода, в котором они проживали. Первый из них, высокий, темноволосый, черноусый, добродушный мужчина, был профессиональным сыщиком; другой – чувствительный на вид джентльмен с острыми чертами лица и редкими волосами – сыщиком-любителем. Читатель несомненно удивится, когда узнает, что говорил сыщик-профессионал, а любитель слушал и притом даже с некоторым почтением.
– Наше ремесло, – говорил Бэгшоу, – это единственное ремесло, в котором профессионал, по всеобщему убеждению, постоянно ошибается. Никто никогда не пишет рассказов о том, что парикмахер не умеет стричь волос и ему помогает клиент; или скажем, о том, что извозчик не умеет управлять кэбом и седок посвящает его в управление кэбом. Но при всем том я не стану отрицать, что мы часто предпочитаем идти по проторенной дорожке; иными словами, мы имеем несчастье постоянно руководствоваться какими-то твердыми правилами и законами. В чем романисты неправы, так это в том, что они вообще отказывают нам в праве руководствоваться ими.
– Шерлок Холмс, – заметил Эндерхилл, – несомненно сказал бы, что он руководствуется правилами и законами логики.
– Ну, возьмем к примеру следующий вымышленный, конечно, случай с Шерлоком Холмсом и профессиональным сыщиком Лестрадом. Шерлок Холмс может, скажем, догадаться, что какой-нибудь совершенно незнакомый ему человек, переходящий через улицу, иностранец только потому, что этот незнакомец, переходя через улицу, смотрит сначала направо, а потом налево. Я готов согласиться, что Холмс угадал правильно. Я уверен, что Лестрад никогда бы не догадался. Но, ведь, все упускают из виду, что полицейский сыщик, который не мог догадаться, мог зато знать. Лестрад знал, что этот прохожий – иностранец, по той простой причине, что он в пределах своего участка должен следить за всеми иностранцами, – а кое-кто сказал бы: вообще за всеми жителями. Как полицейский, я радуюсь, что полиции стало многое известно, ибо всякому хочется делать свое дело безукоризненно. Но как гражданин, я нередко задаю себе вопрос: не слишком ли многое известно полиции.
– Неужели вы хотите этим сказать, что вам известен каждый человек в вашем участке? Стало быть, если бы вон из того дома напротив вышел какой-нибудь человек, вы могли бы сказать, кто он и что он?
– Да, если бы он был владельцем дома, – ответил Бэгшоу. – Этот дом арендуется неким литератором англо-румынского происхождения, который обычно живет в Париже, но в данное время находится здесь в связи с постановкой какой-то пьесы. Зовут его Озрик Орм, он представитель новой школы и, кажется, его очень трудно читать.
– Ну, а другие жители этой улицы, – сказал Эндерхилл. – Я как раз думал, как странно, как ново и незнакомо все тут выглядит. Эти высокие белые стены, эти дома, затерявшиеся в садах… Вы не можете знать всех…
– Кое-кого я знаю – ответил Бегшоу. – Вот эта стена, мимо которой мы идем, окружает владения сэра Хемфри Гвинна, более известного под кличкой «Судьи Гвинна». Это тот самый старый судья, который так шумел по поводу шпионажа во время войны. Соседний дом принадлежит богатому торговцу сигарами. Он родом из латинской Америки, очень смуглый и похож на испанца, но фамилия у него самая английская – Буллер. Следующий дом… Вы слышали шум?
– Да, я что-то слышал! – сказал Эндерхилл. – Но что, я не знаю.
– А я знаю! – ответил сыщик. – Это были два револьверных выстрела и крик о помощи. А донеслись они из сада судьи Гвинна, этого приюта законности и мира.
Он поглядел направо и налево и прибавил:
