Французская пресса была целиком занята эпидемией и объявленным президентом режимом изоляции, – других тем сегодня не существовало. Тон статей был нервным, взвинченным: все твердили о нехватке масок, перчаток и антисептика; специалисты считали, что меры запоздали, и что карантин нужно было вводить гораздо раньше. Оппозиция злорадно напоминала, что завод по производству масок был закрыт правительством меньше года назад, и теперь придется срочно закупать их за границей, при этом неизвестно, найдется ли там нужное количество и сколько времени на это уйдет. Франция, по их мнению, оказалась на краю гибели, и виноват в этом был лично президент.
Англоязычные издания были не сдержаннее. Американский президент, известный своей экстравагантностью, упорно именовал новое заболевание «китайским гриппом» и давал понять, что считает вирус химическим оружием Китая в торговой войне против США. Однако, не желая вводить ограничений, грозивших нанести серьезный ущерб экономике, он призывал не поддаваться панике и продолжать обычную жизнь. Ведущие демократические издания страны поносили его за это последними словами, уверяли, что он толкает страну в пропасть, требовали импичмента и принятия экстренных мер.
Британский премьер твердо обещал не вводить карантин, и тоже был осыпаем упреками своих либеральных противников, кричавших, что он губит нацию.
Зато официальная российская пресса была полна восторгов по поводу бесстрашия, проявленного российским президентом, который накануне лично, в одном только скафандре посетил инфекционную больницу. В остальном они писали про футбол, цены на бензин, гречку, о том, что какая-то отечественная телезвезда, чье имя ничего не говорило Норову, разошлась со своим спутником жизни. Из всего этого выходило, что эпидемии в России не существовало, что она бродила где-то далеко, в Европе, трусливое население которой потребовало введение карантина и теперь сидело по своим норам, боясь высунуть нос на улицу.
Впрочем, «источники близкие к администрации президента» намекали, что правительство, заботясь о народе, рассматривает возможность закрытия границ с Евросоюзом. Так или иначе, но карантина в России не предвиделось.
В оппозиционных интернет-изданиях картина выглядела иначе. Здесь рассказывалось, что больницы переполнены, в инфекционных отделениях коек уже давно не хватает; больных кладут в другие отделения без каких-либо мер предосторожности, в результате чего заражаются все подряд и больницы превращаются в очаги инфекции. Доктора, не имея ни лекарств, ни средств защиты, ни ясного представления о характере заболевания, пребывают в прострации.
По сайтам кочевало видео, снятое одним из журналистов. Он медленно ехал в машине «скорой помощи» по шоссе вдоль бесконечной вереницы «неотложек», выстроившихся перед приемным покоем. Съемки были ночными, падал снег, его грязные кучи у обочин освещались зловещим желтым светом фонарей и зажженных фар. Водитель устало рассказывал журналисту, что сотрудникам «скорой», доставивших пациентов в тяжелом состоянии, с высокой температурой, приходится ждать по 8-9 часов, и нет никакой уверенности, что больных вообще примут, а не велят возвращать домой.
Норов решил этим утром позвонить сестре и выяснить у нее, что на самом деле творится на родине.
* * *
Часом позже, поднимаясь с фонариком в гору в густой темноте под россыпью мелких далеких звезд, Норов слушал Баха. Он всегда любил Баха, но в последний год заново переживал острое увлечение «Хорошо темперированным клавиром», даже взялся перечитывать известную работу Швейцера.
«ХТК» был записан у него в исполнении Гленна Гульда. Жан-Франсуа сердился на него за это, уверяя, что Гульд играет слишком романтично, а слушать нужно Горовица, у которого удар гораздо отчетливее, каким он и был в эпоху Баха, предпочитавшего, к слову, клавесин фортепьяно. Норову Горовиц показался жестковатым – будто гвозди заколачивал, – и он спросил, что думает по этому поводу Катя. Оказалось, Катя и вовсе слушала «ХТК» в исполнении Рихтера.
–Может быть, он и не лучший в мире пианист,– сказала она.– Зато играет строго, ясно, без украшательств.
–Как медицинское заключение? – улыбнулся Норов.
Катя была немного задета.
–Просто я, в отличие от тебя, не пытаюсь переделать мир, а принимаю его таким, как есть,– возразила она.
–Тогда зачем тебе вообще Бах? – спросил Норов.
Он подумал и оставил Гульда.
* * *
Под звуки прелюдий и фуг, то стремительных, летящих, то возвышенных и торжественных, то бесконечно грустных, он вспоминал свой вчерашний разговор с дьяконом. Разве смог бы Бах, будь он атеистом, создать эту вещь, насквозь проникнутую евангельскими темами? А Рафаэль – без веры писать своих мадонн; Данте – «Божественную комедию»? Кто вообще из гигантов европейской культуры был атеистом? Среди них есть богоборцы, c’est vrai (это так), хотя, не так уж их и много, но ведь это – совсем другое. Просветители и романтики видели себя прометеями, несущими человечеству свет разума и свободы; в этом был дух геройства и самоотверженности, но не отупелого равнодушия.