Уже полтора столетия в мире нет по-настоящему великих художников, писателей, музыкантов. Великие люди вообще исчезли, их места заняли ничтожества, карлики, кумиры стада. Человечество выродилось, потому что изверилось, или изверилось, потому что выродилось…
Гений есть выразитель общих чаяний, скрытых или явных, ведь так, Кит? Возможно, в культуре важна не столько личная вера ее создателей, сколько ее устремленность: она жертвенна или она потребительская?
Две тысячи лет назад европейцы оторвали христианство от его иудейских корней и, наполнив новым содержанием, пустили высоко в небо, как птицу. И с ним на крыльях веры воспарил творческий дух Европы. Возникла великая культура, искусство, наука, – создалась западная цивилизация.
Но человеческий дух устал от напряжения и не удержался в горних. Земное притяжение в конце концов победило, он рухнул, как Икар, как Люцифер, нет, Кит, не так! Он рухнул, как страстный и жалкий герой Достоевского, – «вниз головой и вверх пятами». Бах! То есть, как раз не Бах! Бряк, бумс! «Ой, бля»! Not with the bang but a whimper. (Не с грохотом, но писком.)
И творческого духа не стало. На месте его падения образовалась огромная яма, которую стадо вместо искусства и культуры заполнило мусором и отходами своей жизнедеятельности. А пастухи стыдливо прикрыли это политкорректностью. Все бы ничего, но уж больно воняет.
* * *
В детстве Катя на правах старшей сестры заботилась о брате, он слушался ее; они были близки. Когда Норов вошел в трудный непокорный возраст, дружба между ними разладилась.
Катя была отличницей, любимицей учителей, в школе ее постоянно ставили в пример своевольному Норову, что его раздражало. Она умела находить общий язык с окружающими; дружила с двумя одноклассницами, обе были дочерьми начальников. Юный бескомпромиссный Норов считал обеих ее подруг дурами и воображалами, а Катю – приспособленкой и подлизой.
Катя была хорошенькой миловидной пухленькой девочкой, он дразнил ее «пончиком» и подстраивал всякие каверзы: вырывал страницы из ее тетрадей, подрисовывал усы на фотографиях в альбоме, ставил двойки в дневнике. Сестра порой не выдерживала и жаловалась матери, Норову доставалось, но он не унимался.
В последнем школьном году Катя влюбилась в парня из параллельного класса, о чем Норов узнал, подслушав ее разговор с подругой. Парень был сыном секретаря райкома, высоким, красивым самоуверенным мажором – Норов таких не выносил. На Катю тот внимания не обращал и встречался с другой девочкой, из богатой семьи, ему под стать. Катя томилась и страдала, и Норов презирал ее за это.
В английской школе девочкам полагалось носить бордовые платья с черными передниками, длиною чуть выше колен, а любая косметика строго воспрещалась. Но девочки подшивали юбки покороче и потихоньку красились. Так поступала и Катя; свои темные прямые волосы до плеч она завивала.
Как-то весной во время длинной перемены Норов, играя на школьном дворе с одноклассниками, заметил, как подкрашенная сестра в компании подруг кокетничает с предметом своих воздыханий. О чем шел разговор, Норов не слышал, но видел, что Катя что-то оживленно рассказывала в надежде рассмешить парня. Изо всех сил желая ему понравиться, она не сводила с него своих темных, искрящихся и одновременно будто просящих глаз. Он слушал ее со снисходительной улыбкой; его подруга демонстративно смотрела в сторону, показывая, что ей скучно.
Норов почувствовал, как в нем закипает ненависть. Катя не имела права так себя ронять перед этим сынком. Ему было стыдно за нее.
Оставив приятелей, он пару минут наблюдал за нею, заводясь все сильнее, и вдруг, в каком-то диком порыве, подбежал к сестре, и внезапно, с разворота врубил ей пинка. Не ожидавшая нападения, она потеряла равновесие, качнулась вперед и едва не упала; подруга успела ее подхватить. На катином платье сзади остался след от ботинка; кто-то из младшеклассников громко засмеялся.
Мажор взглянул на Норова с недоумением, соображая, дать ему по шее или не связываться.
–Чокнулся?! – бросил он, крутанув пальцем у виска.
–Дурак! – с негодованием крикнула Норову подруга Кати.
Катя обернулась, увидела, что ее ударил брат, прерывисто всхлипнула и бросилась в школу, плача и закрывая лицо на ходу. Подруги побежали за ней. Норов остался на месте. Приступ злобы прошел так же мгновенно, как и налетел.
Ошеломленный своим поступком, красный, потерянный Норов стоял под любопытными и осуждающими взглядами школьников. Он сам не понимал, что с ним произошло.
* * *
Раскаяние было мучительным, обжигающим. Оставаться в школе до конца уроков он не мог и сбежал, даже не взяв из класса портфель. Остаток дня он где-то бродил, не решаясь вернуться домой, потом все-таки набрался духа. Открыв дверь своим ключом, он услышал звуки пианино, спотыкающиеся и повторяющиеся, – Катя разучивала заданную в музыкальной школе пьесу.
Норов прокрался в ее комнату и остановился; она не обернулась, продолжая репетицию. Некоторое время он смотрел в ее спину, не зная, что сказать, как начать, затем негромко позвал:
–Кать…