Но тут Лана, видя его зависимость от нее, опять заговорила о своих семейных планах: о ребенке и о том, чтобы взять к себе Никиту, причем, словно это было делом решенным. Норов почувствовал себя так, будто его, пьяного, заснувшего на вокзале, грубо растолкали менты. Не говоря ни слова, он принялся собирать свои вещи.
Лана, умевшая мгновенно менять роли, театрально упала на колени, цепляясь за него, умоляя остаться. Она клялась, что никогда никого не любила, кроме него, что готова ради него на все, что он может делать с ней, что угодно, даже бить, только пусть не бросает ее, пусть останется. Он понимал, что она – актриса, но он любил в ней актрису, с ее эмоциональностью, переменчивостью и даже лживостью. И он остался.
Через неделю она вновь как бы ненароком упомянула о ребенке, он разозлился, ответил категорическим отказом, и она в слезах уехала, но потом, тоже в слезах, вернулась. Эта история, с ее уходами и возвращениями, продолжалась еще месяца три, пока в один прекрасный день Лана не объявила ему, что она беременна и обязательно будет рожать, вне зависимости от того, женится он на ней или нет.
Норов пытался отговорить ее, но напрасно. Она повторяла, что ей от него ничего не нужно, ни помощи, ни алиментов, пусть только он даст ребенку свою фамилию. Норов снова отказался. Через три дня ссор и рыданий она все-таки согласилась на аборт, но еще через неделю сообщила, что передумала. Взбешенный Норов ушел, хлопнув дверью.
Пожив некоторое время одна, Лана переехала к родителям, а Норов вернулся в их бывшую квартиру. Его страшно мучила совесть и перед Ланой, и перед будущим ребенком, но он знал, что семейной жизни с ней и двумя детьми не выдержит. Во время ее беременности они встречались и вместе гуляли, особенно часто – в последние месяцы, но держались уже, скорее, как близкие друзья, чем как пылкие любовники. Лана сильно располнела, пальто не сходилось на большом животе, и она застегивала лишь верхние пуговицы. Никакого влечения к ней Норов не испытывал. Она блаженно говорила о том, как мечтает иметь мальчика и как она целиком посвятит себя его воспитанию. Норов внутренне сжимался от этих разговоров.
В положенный срок она, как и хотела, произвела на свет здорового мальчика, которого назвала Павлом. Норов его сразу усыновил и начал отдавать Лане половину своей зарплаты, но на большее он был неспособен.
* * *
Жена цыгана, вынырнув из толпы, с криком набросилась на Норова, но он в последнюю секунду успел отскочить и прикрыться от нее чьей-то набитой тележкой. Цыганка с налету ударилась о ее металлический край, но даже не обратила внимания. Продолжая выкрикивать ругательства, она через тележку пыталась дотянуться до Норова короткими толстыми пальцами с длинными, наманикюренными ногтями.
–Я тебе всю рожу расцарапаю, каналья! – визжала она.
Ее обвислые щеки прыгали, черные глаза были яростными.
–Я понимаю твои чувства, – приговаривал Норов, орудуя тележкой как подвижным щитом и не давая цыганке сократить расстояние.– Но сегодня я никак не могу, извини. Ты же видишь, – я с женой. Давай в другой раз, а?
–Ты мне ответишь за это, подлец! – заходилась цыганка.
–Боже, сколько в тебе секса! – воскликнул Норов, будто невольно восхищаясь.
Кто-то из французов не выдержал и засмеялся, нервным, коротким смехом. Другие тоже заулыбались. Это еще больше разъярило цыганку, она удвоила усилия, но тут ее муж глухо замычал, подавая признаки жизни. Она обернулась, увидела, что он открыл глаза и, оставив Норова, метнулась к нему.
–Уф! – с облегчением выдохнул Норов.
Он вытер мокрый от пота лоб и окинув взглядом толпу
–Вернемся к нашим баранам! – бодро проговорил он.
–Кого вы, собственно, имеете в виду?! – оскорбленно подал голос старенький еврей, у которого Норов отнял палку. – И где моя…?
–Справа – вход, слева выход! – не дав ему закончить, принялся командовать Норов.– Не толкаемся! Уважаем друг друга! Помним, что мы – французы! На нас смотрит Европа! Женщины с детьми до шести лет проходят без очереди!
Теперь с ним никто не спорил. Люди, теснясь, принялись медленно разделяться на два потока, с трудом выкатывая из гущи свои тележки. Несколько человек взялись собирать с пола продукты, разбросанные Норовым и упавшие в толчее.
Чернокожий охранник, ободрившись, пробился к нему.
–Скажи, чтобы те, кто сзади, вышли на улицу, освободили пространство! – сказал он Норову, вместо приветствия.
–Сам скажи,– посоветовал Норов.
–Они меня не слушают,– пожаловался охранник осипшим голосом.– Эгоисты!
–Те, кто находятся на линии двери – выйдите из магазина и освободите пространство! – крикнул Норов.– Спокойно! Все успеют.
–И пусть в очередь встанут!– торопливо продолжал охранник, вероятно, боясь, что Норов исчезнет столь же внезапно, как появился.
–Встаньте в очередь! – повторил Норов.
–И скажи им, чтоб держали дистанцию! – вспомнил охранник.
Норов только хмыкнул. Требование соблюдать дистанцию сейчас звучало глупо.
Кто-то тронул его за рукав. Анна пробилась к нему.
–Я здесь!– сказала Анна.– Ты как?
–Отлично,– сказал Норов.– А ты?
–Господи, как я испугалась, когда он на тебя набросился!