Норов молча вырвал у него из руки палку и изо всех сил треснул металлическим набалдашником по голове цыгану. Деревянная палка хрустнула, цыган взревел от неожиданности и боли и тяжело развернулся к Норову. Он был выше Норова на голову и весил под полтора центнера.
Норов знал, что такую тушу не пробьешь, но все-таки въехал цыгану прямым и боковым. Он оба раза попал по подбородку, однако голова у цыгана была как у бегемота; она лишь мотнулась туда и сюда, но цыган устоял. Он сплюнул кровь, коротко сипло выругался, сгреб Норова в охапку, крепко тряхнул, схватил за шею и начал душить.
Норову показалось, что его горло сдавили железными клещами, в глазах потемнело, он задохнулся. Он пнул цыгана носком в голень и вслепую боднул затылком. На этот раз он попал удачнее. Цыган пошатнулся и выпустил Норова. Дожидаться, пока он придет себя, Норов не стал. Коротко прыгнув вперед, он резко ударил цыгана головой в лицо, как футболист по мячу. Ему показалось, что у цыгана хрустнула кость носа. Тот крякнул и грузно осел на пол.
Привалившись спиной к стене, запрокинув голову, он сидел, закатив глаза, не шевелясь, огромным бесформенным мешком. Его нос и губы были разбиты, по подбородку обильно текла кровь.
В толпе раздались возгласы. Она раздалась, оставляя вокруг Норова и цыгана свободное пространство.
* * *
Желание родить ребенка своеобразно переплелось в голове Ланы с идеей взять к себе Никиту, – видимо, она вошла в роль любящей жены и матери большого семейства. Она все чаще заговаривала на эту тему с Норовым. Он просил ее подождать, но ждать Лана не хотела: Никите уже исполнилось семь лет, осенью ему предстояло идти в школу, и Лана торопилась все устроить до сентября. Потеряв терпение, Норов напрямую высказал ей, что семейную жизнь с ней и двумя детьми он не представляет.
Лана страшно обиделась, последовали слезы и драматические сцены.
–Как ты можешь так со мной поступать? – жалобно восклицала она.– Ведь я так люблю тебя! Нет ничего, чего я бы не сделала ради тебя! А ты… Тебе наплевать на меня!… Ты просто топчешь меня!… Что я вообще видела в своей жизни, кроме страданий? Я думала, у нас с тобой будет иначе!
Подобные упреки раздражали Норова своей несправедливостью.
–По-твоему, в твоей поломанной жизни виноват именно я?
–А кто еще?
–В том, что ты выбирала не тех мужчин?
–У меня не было никого, кроме тебя!
–Вот это – новость!
–Это – правда! Чистая правда! Потому что я любила только тебя, а все остальные – не в счет! А ты меня выгоняешь!
–Куда я тебя выгоняю?! Что ты выдумываешь?!
–На улицу!
Разумеется, он и не думал ее выгонять, но она так вошла в роль, что однажды, вся в слезах, собрала вещи и действительно ушла. Поначалу он пытался ее удержать, но потом махнул рукой и отпустил. Зная театральность ее натуры, он не верил, что она уходит навсегда. Через пару недель она действительно вернулась и сказала, что не может без него жить. Они помирились, провели романтический вечер со свечами и шампанским. По правде сказать, он легко обошелся бы без того и другого, но Лане хотелось непременно с шампанским и свечами.
У них была нежная близость, а ночью Лана призналась, что изменила ему от обиды с одним из своих бывших любовников. Норова будто ошпарили кипятком, он нагишом выскочил из постели. Подобного поступка он никак не ожидал от нее, ведь она столько твердила ему о своей любви!
–Как же так?! – метался он по комнате, задыхаясь от боли и возмущения он.– Как ты могла?!
–Я не знаю, – всхлипывала Лана.– Так получилось…
Он потребовал, чтобы она рассказала ему всю правду об измене. Лана, потупившись, глотая слезы, начала сбивчивое признание. Он слушал ее в жару ревности, чувствуя, как в висках стучит кровь, и вдруг страстное желание проснулось в нем; он жадно набросился на нее; допрос продолжался прямо в постели. Целуя ее, обнимая и лаская, он спрашивал о том, о чем нельзя спрашивать, и Лана своим детским трогательным голоском шептала ему в ухо бесстыдные подробности того, что с ней делал другой мужчина. Норову казалось, что он сейчас не выдержит, что сердце у него разорвется; он никогда еще не испытывал такого мучительного, такого острого наслаждения. За одной близостью тут же последовала другая и под утро – еще одна.
Эта сладострастная пытка продолжилась на следующий день, и на следующий. Норова охватила какая-то лихорадка, он был не в себе. Вновь и вновь он расспрашивал ее в интимные минуты об измене и о ее близости с другими мужчинами. Под ее прерывающийся шепот он представлял, как ее брали другие; как она отдавалась им. Это было ужасно больно и вместе – нестерпимо сладко. Лана, видя, в какое состояние приводят его ее рассказы, перестала противиться, и каждый раз в постели шептала ему на ухо все новые истории, одна откровеннее и бесстыднее другой.
В этой горячке Норов провел целый месяц. Он появлялся на работе лишь на короткое время и, ссылаясь на нездоровье, спешил домой, к Лане. Он будто снова провалился в запой; не мог думать ни о чем, кроме близости с Ланой, допросов и ее откровений.