Зрелище было диким. Огромная толпа людей, отпихивая друг друга, ожесточенно штурмовала вход. Другая толпа, поменьше, из тех, кто уже успел совершить покупки, с нагруженными тележками рвалась наружу. Два потока, столкнувшись в холле магазина, сперлись, не давая друг другу прохода. Возникла давка. Со всех сторон напирали. Слышалась брань, истерические восклицания и стоны. Кого-то придавили, кто-то кричал, что ему плохо.
–Ничего себе! – выдохнула потрясенная Анна.
Вокруг толпы беспомощно метался пожилой чернокожий охранник, однорукий инвалид в униформе болотного цвета. Его фуражка сбилась на затылок, глаза на черном лице сверкали белками в ужасе; он был в мыле.
–Встаньте в очередь!– отчаянно взывал он.– Мадам, месье! Пожалуйста! Входите с одной стороны, а выходите с другой! Соблюдайте дистанцию!
Его, конечно же, никто не слышал.
–Да что тут происходит?! – недоумевал Норов.
–Это из-за карантина! – догадалась Анна.– Они торопятся скупить продукты, боятся, что все исчезнет. Как у нас!
–С ума сошли!
–Давай, уйдем,– она потянула его за рукав.
Но он лишь дернул рукой, освобождаясь. То, что он видел, противоречило его представлениям о Франции, оскорбляло его. Он чувствовал, что закипает. Некоторое время он наблюдал за толпой, все сильнее хмурясь.
–Месье, мадам! Встаньте же в очередь! – Голос охранника уже сел и звучал хрипло, черное лицо посерело и отливало желтизной.
Кто-то, спеша мимо, задел его тележкой и не заметил. Он безнадежно махнул единственной рукой вслед обидчику. И тут Норов не выдержал.
–Прекратите скотство! – громко рявкнул он.– Вы же французы!
Никто даже не обернулся. Он бросился в толпу, яростно расталкивая людей в стороны.
–Справа – вход, слева – выход! – кричал Норов.– Ясно?! Прочь с дороги! Бить буду!
Его неожиданный напор смутил толпу. Давка приостановилась, люди с недоумением не без испуга смотрели на Норова. Никто не понимал, откуда он взялся. Чернокожий охранник, озадаченный не меньше прочих, тоже затих.
Но замешательство длилось лишь одно мгновение. Какой-то пожилой толстяк в самодельной маске, с набитой тележкой, воспользовавшись ситуацией, ринулся вперед, тараня тех, кто преграждал ему путь. В его тележке поверх всякой всячины – сеток с картофелем, пачек макарон, консервов, упаковок с огромными бутылками кока-колы и длинных хлебных багетов, – вздымалась целая груда рулонов туалетной бумаги. Туалетная бумага, к слову, была почему-то во всех тележках, причем, в невероятных количествах.
Бросок толстяка послужил сигналом для остальных; толпа полезла следом. Толчея возобновилась. Толстяк летел прямо на Норова. Норов с силой пнул ногой его тележку; та ударила толстяка ручкой в грудь. Толстяк охнул.
–Что ты делаешь?! – взвизгнул он
–Назад! – крикнул ему по-русски Норов.– Назад, сука!
Он схватил с тележки толстяка упаковку туалетной бумаги и швырнул в него. Упаковка попала прямо в лицо, полузакрытое съехавшей маской. Толстяк ойкнул и инстинктивно дернулся назад.
–Эй! – возмущенно воскликнул он из-под маски.– Не трогай! Это – мое!
Норова это окончательно взбесило. Еще одна упаковка из тележки полетела в толстяка. Другая пришлась в грудь его соседа. Норов швырнул в кого-то багет и макароны. Он хватал со всех тележек подряд все что попадалось под руку и яростно швырял в толпу.
–Охерели, черти?! – сердито орал он, мешая русские и французские слова.– На хрен вам эта бумага?! Обделались уже со страха?! Что вы тут устроили?! Стыдитесь! Позор! Герои, мать вашу! Революционеры! Я вам сейчас устрою Бородино! Там выход! Здесь вход!
Французы под его бешеным натиском пятились.
* * *
Первые трещинки в отношениях Норова и Ланы побежали через год их совместной жизни. Кружиться в богемном водовороте Лана могла круглосуточно. Она любила эти веселые ночи в творческих компаниях, с дешевым вином, марихуаной, приглушенной музыкой, чтением стихов и бесконечными увлеченными разговорами о смысле жизни и искусства, в которых некие потаенные смыслы значили больше слов.
Она просыпалась не раньше полудня, на работу отправлялась к двум часам, а то и позже. В отличие от нее, Норов по-прежнему не притрагивался к спиртному, бессонные ночи его утомляли. Он с детства привык вставать рано, не высыпался и уставал. Утром Лана оставалась в постели, а Норов, клюя носом, ехал в газету на планерку. Опаздывать было нельзя, ответственный секретарь этого не любил.
Рабочий день у обоих был ненормированным, однако Лана заканчивала гораздо позже, Норову приходилось ее дожидаться. Даже в свободные от светских мероприятий дни они ложились далеко за полночь. Кроме двух законных браков у Ланы до Норова случались и кратковременные романы; на вечеринках нередко обнаруживался кто-нибудь, знавший ее ближе, чем хотелось бы Норову. Он старался вести себя как ни в чем не бывало, но это ему не всегда удавалось.
Однажды на дне рождения смазливый актер ТЮЗа, перепив, полез к Норову с откровениями относительно их с Ланой давнишнего романа. Это закончилось разбитой физиономией и неприятным объяснением с хозяевами дома.