–У тебя мама врач, сестра врач, а ты так относишься к медицине!
–Потому так и отношусь.
* * *
Сережа писал с Украины Норову унылые письма. Хорошую работу с высокой зарплатой на родине он не нашел. Зато вновь женился, на деревенской девочке, приехавшей в Кривой Рог после школы в поисках работы. Он прислал Норову свадебные фотографии, на которых был запечатлен с женой. Сережа, худой, напряженно улыбающийся, был в костюме-тройке с бабочкой. По контрасту с ним, его жена, коренастая, крепко сбитая, юная и симпатичная, в длинном белом платье с фатой, была бесконечно счастлива. Вскоре Сережа сообщил, что она беременна.
Перебивался он, судя по письмам, чем придется, пробовал заниматься бизнесом, вернее, тем, что в ту пору на территории бывшего Союза именовалось бизнесом; что-то где-то покупал и пытался перепродать. В письмах он регулярно предлагал Норову то дешевое столовое вино из Молдавии, то поддельную косметику из Польши, то белорусскую мебель. Ни то, ни другое, ни третье Норова не интересовало, и переписка между ними шла вяло.
В Саратов вернулся окончивший семинарию Коля; они с Норовым были чрезвычайно рады друг друга видеть. Оказывается, еще в семинарии Коля познакомился с дочерью главной бухгалтерши при Саратовской епархии, и, едва выпустившись, женился на ней. Владыка, благоволивший к Колиной теще, поставил Колю в один из лучших саратовских храмов – Петропавловский, тот самый, куда когда-то Норова не пустили на Пасху. Доходы там были высокими, и любой другой молодой священник на Колином месте был бы совершенно счастлив. Но Коле хотелось большего.
Он рассказывал Норову, что мечтает о строительстве собора, и не просто храма, а самого крупного в Поволжье православного центра, с воскресной школой для детей и взрослых; с образовательной и культурной программой, спортивными секциями для подростков и даже собственными мастерскими. В его планы входила организация производства по изготовлению церковной утвари, по типу созданного некогда Иоанном Кронштадтским Дома труда. Такой храм, по мысли Коли, должен был стать средоточием православной жизни в Саратове, чтобы взрослые и дети могли приобщаться в нем к вере и жить полноценной общинной жизнью, помогая друг другу, радуясь и славя Бога.
Норову все это казалось утопией, но с Колей он не спорил, чтобы его не разочаровывать; слушать его рассуждения о всеповолжском храме было все-таки приятнее, чем читать сережины предложения о дешевом вине или поддельной косметике. Коля искал спонсоров, спрашивал у Норова совета, к кому обратиться, ходил к разным богатым саратовским бизнесменам, даже к Леньке, который денег ему, конечно, не дал, заявив, что он жертвует еврейской общине и изучает иудаизм. Осудив его жадность, за изучение иудаизма Коля его похвалил.
–Главное, чтоб у человека вера была,– сказал он Норову.– А кто прав – Бог разберется.
Коля взялся и Норова наставлять на путь истинный, и под его деятельным руководством Норов начал, как тогда говорили, «воцерковляться»: посещать службы, учить молитвы, читать Евангелие и наставления святых отцов, причащаться, соблюдать посты. Воцерковлялся он с увлечением, – ему всегда хотелось жить по правде и по правилам.
Ленька относился к пробудившейся религиозности Норова снисходительно, как к блажи.
–Вечно ты, Пашка, какими-то абстракциями зажигаешься, – с усмешкой говорил он при встрече.– То политика, то религия. Ты лучше скажи, когда женишься? Я тебе на свадьбу «тачку» подарю. На зуб отвечаю.
И он щелкал ногтем по крупному красивому переднему зубу. Уголовный жаргон был в ту пору в моде; никто в простоте не давал слова и не назначал встреч, – все «отвечали на зуб» и «забивали стрелку». Сам Ленька, кстати, уже успел произвести на свет девочку, крупную, черноволосую, толстую и недовольную,– копия он сам.
–Да я бы и за велик женился, – отшучивался Норов.– А то на такси все деньги уходят. Но раз уж ты «тачку» пообещал, точно женюсь.
Но все не женился.
* * *
Аптека была закрыта. Написанное от руки объявление, гласило, что в связи с карантином учреждение переходит на новый режим, о котором будет объявлено дополнительно. Другое объявление, тоже написанное от руки, огромными буквами извещало, что ни масок, ни перчаток, ни дезинфицирующей жидкости в продаже нет. Был закрыт и супермаркет, и пара мелких магазинчиков поблизости от него, а владелец запертой булочной, мимо которой они проезжали, с простодушной откровенностью сообщал рукописным объявлением, что боится за свое здоровье и здоровье своих родственников, а потому в ближайшее время работать не будет.
–Окопались,– констатировал Норов. – Сидят по своим немытым углам. «Недолго продолжался бой, бежали робкие французы». Тоже мне, герои сопротивления!
–Может быть, это только первый шок? – утешительно заметила Анна.– Дай им время, они придут в себя, забудут про свой страх…
–Они-то забудут, да я не забуду. Слушай, а может, махнем в Альби? Там точно что-нибудь работает!
–Это далеко?
–Километров двадцать пять. По здешним меркам, рукой подать.