Отбросив третий кусок плоти, Чжао Цзя протянул руку и отсек четвертый. Плоть у Цяня была хрустящая, резалась на удивление хорошо. Только у таких здоровенных преступников с солидными мышцами могла быть самая что ни на есть добротная плоть. Имея дело с толстыми, как свиньи, или худыми, как обезьяны, жертвами, палач мог очень сильно уставать. Но усталость – дело десятое, главное – работу хорошо не сделаешь. Если у прекрасного повара на кухне нет первоклассных продуктов, то даже при самом отточенном кулинарном мастерстве ему не организовать превосходный пир. В равной мере, если у резчиков по дереву нет подходящего материала, не очень твердого и не очень мягкого, – каким бы ты ни был искусным мастером, тебе все равно не вырезать из древесины шедевр, чтобы он был как живой. Наставник рассказывал, как в правление Даогуана[104], ему выпало казнить женщину, которая вместе с любовником убила мужа. То была особа пухлая, как желе, только ткнешь – и все тело дрожит, не знаешь, как и подступиться. Под ножом с ее тела стекало нечто пенистое и соплевидное, даже собаки жрать отказывались эту мерзость. Более того, эта дама здорова была орать, ее душераздирающие вопли вызывали у всех излишнее беспокойство, и не было никакого желания делать работу как следует. По словам наставника, были среди женщин и приятные, с гладкой и блестящей, как озеро, кожей, когда начинаешь резать – ощущения бесподобные. Это, можно сказать, отсекание беспрепятственное, словно осенние воды рассекаешь. Нож сам направляется куда надо без единой ошибки. Наставник рассказывал, что в правление Сяньфэна ему пришлось казнить такую прекрасную женщину. Поговаривали, что она была куртизанка, из алчности убившая клиента публичного дома. По словам наставника, на эту первую красавицу в стране, нежную и кроткую, люди смотрели с жалостью, и никто не мог поверить, что она кого-то убила. Наставник утверждал, что высшая форма милосердия палача к преступнику (или преступнице) – сделать свою работу предельно искусно. Если ты испытываешь к жертве уважение или любовь, то следует подвергнуть ее образцовой казни. Если тебе жертву искренне жаль, то работу надо делать добросовестно и красиво, под стать красоте тела. Это подобно выступлению знаменитого актера. Наставник рассказывал, что в день казни красавицы-куртизанки улицы Пекина опустели, тысячные толпы двинулись к месту казни у Прохода на овощной рынок, в толчее и давке погибло человек двадцать. Когда перед тобой такое прекрасное тело, учил наставник, если целиком не сосредоточиться на работе и добросовестно не выполнять ее, то можно впасть в грех и даже совершить преступление. Работу выполнишь плохо – разгневанные зрители могут загрызть заживо. Угодить столичным зрителям, наверное, труднее всего в мире. В тот день наставник выполнил свою работу блестяще, и жертва ему в том активно посодействовала. Устроили они самый что ни на есть великолепный спектакль, превосходный дуэт палача и преступницы. При этом, конечно, было бы плохо, если бы она вопила на все лады, но и полное молчание – тоже нехорошо. Лучше всего – размеренные, ритмичные, хорошо слышные стенания, которые могут и вызвать лицемерное сочувствие зрителей, и угодить их порочным ожиданиям увидеть зрелище предельно эстетического характера. По словам наставника, он проводил казни не один десяток лет, казнил тысячи людей, и его сознанию открылось, что все люди – двуликие звери, с одной стороны – мораль и добродетель, сплошные три устоя и пять постоянств[105]; с другой стороны – мужчины воруют, женщины торгуют телом, в общем – сплошные кровожадность и разврат. При виде разрезаемого на куски тела красавицы зрителей, будь то человек благородных кровей или добродетельная дама, будоражит порочный интерес. Казнь прекрасной женщины для всех – демонстрация одновременно самой жестокой и самой пронзительной красоты. Наставник полагал, что те, кто смотрит такие зрелища, на самом деле – люди более жестокосердечные, чем мы, орудующие ножом. Он признавался, что, бывало, всю ночь напролет ворочался, вспоминая, как проходила казнь, подобно мастеру игры в шахматы, который вспоминает блестящую партию, позволившую ему снискать известность. Несравненная красавица сначала представала перед ним рассеченной, и он был вынужден собирать ее по кускам. Процесс повторялся вновь и вновь из ночи в ночь, и в ушах наставника ни на минуту не затихала заунывная песнь, слагавшаяся из ее рыданий и воплей. Обоняние ни на миг не отпускал исходивший от порезанной на куски женщины волнующий запах. Затылком он чувствовал беспокойные взмахи крыльев хищных птиц. Воспоминания о безумном увлечении наставника всегда заканчивались на самом пикантном моменте. Так застывает на сцене в театральной позе знаменитая актриса: ее тело искромсано, но лицо еще в целости и сохранности. Остается последний удар. Исполненный душевных страданий, наставник отсекает кусок ее сердца. Красный, как финик, этот кусок плоти смотрится на острие ножа, как драгоценный камень. Наставник растроганно смотрит на ее бледное без кровинки овальное лицо и слышит, как из ее груди вырывается глубокий вздох. В глазах сверкает несколько искорок, и из них скатываются две большие слезы. Губы тягостно дрожат и слышится тонкий, как комариный писк, голос:
