Стоя перед телом похожего на дохлую змею немца, Сунь Бин смутно чувствовал, что пришла большая беда. Но в душе звучали праведные аргументы, которые он с сознанием собственной правоты мог высказать в свою защиту. Немец приставал к моей жене, и руки уже запустил ей в штаны. А еще он обижал моих детей. Вот я и ударил его. Если бы он твою жену так лапал, смог бы ты остаться равнодушным? К тому же я совсем не собирался убивать его, это у него голова такая непрочная. Ему казалось, что его справедливые и суровые слова логичны. И земляки могут выступить свидетелями, и железнодорожные рабочие тоже. Еще можете спросить у второго немца, если у него совести хватит, он тоже может подтвердить, что они первые стали приставать к жене, обижать детей, вот он сгоряча и ударил одного из них палкой. Сунь Бин хоть и чувствовал, что здравый смысл на его стороне, но в ногах все так же не было сил, во рту стояла сухая горечь. Неотступное чувство близкой беды охватило всю голову и не проходило, из-за него он в какой-то степени утратил способность мыслить. Собравшиеся на улице зеваки, которых было уже довольно много, незаметно расходились. На обочинах торговцы вразнос стали лихорадочно собирать свои пожитки, они, похоже, посчитали, что надо пока не поздно покинуть это опасное место. Лавки по обеим сторонам улицы среди бела дня закрылись, вывесив деревянные таблички о переучете. Сероватые улицы вдруг стали значительно шире, только северный ветер гнал по ним сухие листья и клочки бумаги. Несколько грязных псов тявкали, спрятавшись в переулках.
Сунь Бин смутно чувствовал, будто стоит со своей семьей на сцене и множество людей смотрят на спектакль, который разыгрался с их участием. Сквозь щели дверей окружающих лавок, через глазки в окнах близлежащих домов, а также из многих потаенных мест на них устремились любопытные взгляды. Прижимая к себе детей, жена дрожала под холодным ветром. Она жалостно смотрела на него, умоляя о великодушии и прощении. Дети, как насмерть перепуганные птенцы, уткнулись головками в грудь матери. Его сердце, словно проткнутое тупым ножом, невыносимо болело. Глаза воспалились, в носу свербело, невольно родилось стойкое перед лицом горя чувство. Он пнул корчащееся в конвульсиях тело немца и выругался:
– Валяешься здесь, мать твою, мертвым прикидываешься! – потом поднял голову и громко обратился ко всем этим прячущимся глазам: – Вы, земляки, то, что сегодня произошло, все видели, ежели власти придут разбираться, вы уж, господа хорошие, скажите пару слов по справедливости, со всеми церемониями прошу. – Он сложил руки в малом поклоне и сделал круг посреди улицы. – Убил его я, мне и отвечать, ни в коем случае не стану впутывать вас, уважаемые соседи!
Он сгреб в охапку детей, чтобы жена могла поддерживать полы одежды, и зашагал к дому. Дул холодный ветер, он чувствовал холодок в спине, там, где промокшая от пота куртка задубела и терла кожу.
На другой день Сунь Бин как всегда утром открыл двери чайной, взял тряпку и протер стулья в зале. Служка Шитоу на заднем дворике старательно орудовал мехами, кипятя воду. На плите посвистывали вскипевшие четыре больших медных чайника. Солнце на юго-востоке уже клонилось к полудню, а ни одного посетителя в чайной так и не появилось. На улице было безлюдно, ни души. Только холодный ветер проносил мимо сухие ветки и опавшие листья. Жена с ребенком в каждой руке следовала за ним, не отставая ни на шаг. В ее больших черных глазах, которые ничего не могли скрыть, бился лучик страха и беспокойства. Сунь Бин погладил головки детей и с беспечным смехом сказал жене:
– Возвращайся в дом, отдохни, ничего, все в порядке, они пристают к женщинам из порядочных семей, и если кому и нужно рубить головы, то только им!
Сам он понимал, что его спокойствие напускное, потому что тряпка у него в руке непроизвольно дрожала. Отослав жену на задний дворик, он уселся в торговом зале, хлопнул по столу и затянул во всю глотку очередную арию из
Допев арию, он будто открыл дамбу на реке, из него сразу хлынули накопленные за полжизни тексты песен. Чем больше он пел, тем мужественнее, тем равнодушнее относился к своему горю. Полоски горячих слез пролегли по пятнистому голому подбородку.
В тот день все жители Масана молча слушали его пение.
