– Он исчез. Или она. Это несколько удивило меня, потому что я была уверена, что меня заметили, а значит, после Томаса настанет мой черед. Я была в шоке, сердце так и колотилось. Я вышла из-за контейнера и… я ног под собой не чуяла от страха, правда… Я присела на корточки, склонилась над Томасом, чтобы проверить, дышит ли он. Оказалось, нет… Я не думала о том, что он мертв, просто не допускала такой мысли… Но каким-то образом почувствовала, что все поздно… Так оно бывает… И это чувство будто накрыло меня с головой, я не смела поднять на него глаз.
– И что вы сделали дальше? – спрашивает Бирк.
– Сделала ноги, так и не решившись его тронуть. Помимо прочего, я боялась оставить на нем свои отпечатки. И позвонила в полицию.
– Вы звонили в SOS, – поправляет Бирк.
– Да.
– И что сказали?
– Вы разве не знаете? Полагаю, наш разговор с диспетчером записывался.
– Мы его еще не слушали.
Мы заказали эту запись, но она не успела до нас дойти прежде, чем дело перехватило СЭПО.
– Сказала, что человека зарезали ножом, и назвала адрес.
– Но вы говорили не своим голосом.
– Да, старалась как могла…
– Зачем?
– Я… я не хотела…
Лиза смотрит на свои руки – такие красивые, нежные.
– Преступник, – подаю голос я. – Вы его не видели?
– Нет. Не знаю даже, мужчина это был или женщина.
– Но чтобы вогнать нож в человеческое тело таким образом, требуется немалая физическая сила.
– Это ничего не доказывает.
– Конечно, – соглашаюсь я. – И все-таки для женщины крайне необычно быть настолько физически сильной, согласитесь… Однако главный вопрос в другом: что, собственно, было нужно ему или ей? Что искал убийца в рюкзаке и карманах Хебера?
– Вот это. – Она кивает на диктофон.
– Это? Откуда вы знаете?
– Поймете, когда прослушаете записи. Даже если не всё там правда. Я… я уже ни в чем не уверена. У меня голова идет кругом…
– Расскажите нам все, – говорит Бирк. – Мы прослушаем запись, но позже. Для начала просто расскажите.
– Я… я не могу.
– Как он вообще к вам попал? – спрашиваю я.
– Мне его дали.
– Преступник?
Вместо ответа она нажимает кнопку play. Прибор пищит, дисплей загорается.
Лиза протягивает диктофон Бирку:
– Он у меня с сегодняшнего утра, не так давно. Файлы обозначены именами респондентов или номерами. Первое интервью со мной – номер пятнадцать девяносто девять, следующее – пятнадцать девяносто девять-два, потом – пятнадцать девяносто девять-три и так далее.
– И еще одно, – замечает Бирк. – Вы, конечно, знаете, что мы больше не ведем это расследование. Мы передали его СЭПО.
– Я знаю, они уже были у меня.
– И что вы им говорили?
Лиза, вздыхая, трогает дисплей диктофона большим пальцем, словно протирает от пыли.
– Я… Собственно, СЭПО следит за нами постоянно. Они ведь параноики. Неважно, за что ты борешься. Достаточно заявить о своем существовании, чтобы попасть в их черные списки. Они – фашисты, похуже наци. У меня им удалось выведать не так много, во всяком случае… Я, как никто другой, хочу навести в этом деле ясность, но на СЭПО рассчитываю в последнюю очередь. Они называли Томаса псевдоученым и скрытым террористом. Понимаете? Его, лауреата международных премий…
– А кто это «мы»? – спрашиваю я. – Вы сказали «СЭПО следит за нами»?
– Ну… я имела в виду автономные общественные движения… Тех, кто занимается или так или иначе интересуется актуальной политикой и читает соответствующую литературу. Я слышала, они берут на заметку всех, кто покупает книги по этой теме, отслеживают через номера кредитных карт… Больные, одним словом. Мы боремся с фашизмом, понимаете? И тоже иногда вынуждены применять силу, исключительно в целях самообороны. Но автономные движения бывают разные. Это и борцы за права животных, и синдикалисты, и феминистки… то есть в большинстве своем мирные течения…
– С кем именно из СЭПО вы говорили?
– Гофман… кажется, так он представился… С ним была женщина, Берг… или нет, Бергер.
– Так у кого вы все-таки взяли этот диктофон? – Это опять Бирк.
– Я не могу сказать вам этого.
– Боитесь кого-нибудь?
– Тот, у кого я его взяла, не сделал ничего плохого, в этом я уверена.
Повисает пауза, потому что никто не знает, что говорить дальше. Лиза отпивает кофе.
– А кто такие «Радикальные антифашисты»? – спрашиваю я.
– У вас в мобильнике есть «Гугл»?
– Да, но там я уже искал. Сайт с логотипом – вот и все, что там есть. Но это кулисы…
Лиза откидывается на спинку кресла.
– Мы не организация, какой пытаются представить нас полиция и СМИ. Потому что организация предполагает вертикальную иерархию членов, от подчиненных до начальников. Мы же – принципиальные противники иерархии. Мы скорее сеть… И боремся против фашизма и насилия, прежде всего против расистов – таких, например, как «Шведское сопротивление».
– Но ваша борьба иногда принимает преступные формы, это вы понимаете? – говорю я.
– Это ваша точка зрения, – отвечает Лиза. – А мы полагаем, что в обществе, основанном на фашистских принципах, невозможно победить фашизм исключительно законными методами. Это как «Антисимекс» против вредных насекомых… Он просто не может быть нетоксичным. Мы…
– О’кей, о’кей… – успокаиваю ее я.
