Юнатан покраснел, как всегда теперь бывало, когда тема разговора прямо или косвенно касалась его предательства.
– Насчет Антонссона, – ответил он.
Кристиан, медленно кивнув, поставил банку с пивом в раковину.
– Его охраняют, ничего не получится.
Юнатан стоял в ванной перед зеркалом; нос почти зажил. Из-за закрытой двери доносились крики, смех. Его приятели подбадривали друг друга перед контрдемонстрацией.
Одиночество – самая страшная вещь на свете, но Юнатан крепился.
А инструкции Кристиана только помогали ему, создавая хоть какую-то видимость порядка среди воцарившегося в голове Юнатана хаоса.
Однако он припозднился. Если возвращаться в Халлунду, точно не придется спать. И Юнатан попросился остаться на ночь.
– Конечно. – Кристиан похлопал его по плечу. – Ты ведь один из нас, Юнатан. С каждым днем ты нравишься мне все больше. Занимай диванчик на кухне, до тебя там ночевали многие.
Там, на кухонном столе возле диванчика, Юнатан и нашел эту темно-синюю штуку. А потом лежал и слушал записанные на диктофон два голоса, мужской и женский. И когда женщина произнесла имя Эби, он вздрогнул.
Некоторое время Юнатан недоуменно пялился на диктофон. Потом пришло решение, в котором он почему-то ни секунды не сомневался.
Последнее казалось ему потом самым удивительным.
Качели были первым, что пришло ему в голову. Уточнений не требовалось, что было удобно на случай, если сообщение попадется на глаза не тому, кому нужно. Но что-то здесь не стыковывалось. Юнатан ждал ответа Эби – его не было. Что означало это молчание? Он терялся в догадках.
Тем не менее покинул квартиру в Эншеде с диктофоном в кармане. Прикрывая за собой дверь, затаил дыхание.
Утром фрагменты вчерашних теледебатов просочились на страницы газет. Шеф полицейского управления оборонялся от «левоориентированного» юриста, утверждавшего, что смерть Эби Хакими – скорее результат превышения полномочий властей по отношению к народу, нежели оплошность полиции. Потом показывали любительскую съемку событий в Роламбсхофспаркене, где промелькнул и Эби Хакими, державший на угол транспарант. Где-то с краю кадра развевались сине-желтые флаги. Все это происходило до хаоса, в котором смешалось все: демонстрация с контрдемонстрацией, RAF со «Шведским сопротивлением»…
Между тем мы с Бирком прощались с Лизой Сведберг, смерть которой, в отличие от Эби Хакими, осталась почти не замеченной СМИ. Я спрашивал себя, где ее родители и как они отреагировали на известие об убийстве дочери. Хотя, возможно, это СЭПО приложило все усилия, чтобы все прошло как можно тише.
Но это опасная тишина, которая рано или поздно должна взорваться.
Мы с Бирком сидим перед телевизором с чашками кофе. На календаре суббота, и мне хочется домой. Но снаружи стоит такая мерзкая погода, что я ежусь от холода при одной только мысли о прогулке. Сегодня утром я добирался на работу на такси. Собственно, ветер несильный, но «минус двадцать пять по Цельсию» звучит убедительно само по себе. По коридору бродят невыспавшиеся и замерзшие воскресные полицейские – в утепленных куртках и пальто, с тяжелыми рюкзаками и сумками.
– Похоже, он не слишком опечален смертью Эби Хакими. – Бирк кивает на экран, где победно улыбается шеф полицейского управления. За кадром звучит возмущенный голос его оппонента. – Интересно, он нарочно хочет казаться таким?
– Думаю, да, – отвечаю я на вопрос Бирка.
– Чертов позер.
Он отпивает кофе.
На экране кадры архивной хроники, сентябрьские столкновения демонстрантов в Умео. Потом показывают марш «Шведской партии» в центре Стокгольма несколько недель спустя. Автомобильные колонны по обе стороны защищают демонстрантов от их возможных противников.
Бирк выключает телевизор. Я держу в руке тубус с таблетками.
– Хочешь принять? – Бирк кивает на «Халсидон».
Я вздрагиваю, словно сам не понимаю, как мог дойти до такого. Должно быть, я инстинктивно вытащил тубус из кармана.
Так же инстинктивно засовываю его обратно.
– Будь осторожен с этим, – предупреждает Габриэль. – Ты ведь не в аптеке его купил?
– Я их не пью, – отвечаю. – Просто мне спокойнее, когда они при мне.
Бирк молча встает и удаляется в свою комнату.
Я читаю показания мужчины, на щеке которого отпечаталось кольцо после потасовки на Васагатан, и отсылаю их дальше, на регистрацию и запись в учетную книгу. За окнами проезжает «Скорая», оглашая окрестности сиреной. Звонит телефон – я не отвечаю. Город замер в приближении «Эдит». «Сегодня звучит музыка шторма», – объявляет радио. «Ты буря» группы «Кардиганс», Бони Уолкер, «Штормовая погода» «Массив атак» и, конечно, «Харрикейн» и «Ответ унесет ветер» Боба Дилана. И я слышу:
– Почему ты не отвечаешь на звонки?
