Язык для человека – что вода для рыбы, как говорит писатель Джеймс Кэррол: «Мы плаваем в языке»{171}. Вот почему Оруэлл писал, что распад языка сопутствует политическому хаосу: слова разлучаются со смыслами, и между реальными целями вождя и его заявлениями разверзается бездна{172}. Вот почему США и весь мир сбиты с толку потоком лжи из Белого дома и манерой президента использовать язык как инструмент для распространения взаимного недоверия и несогласия. Вот почему в любой исторический период авторитарные режимы реквизировали язык, желая контролировать не только общение между людьми, но даже мысли – так Министерство правды в дистопии Оруэлла «1984» отрицает существование внешней реальности, оберегая непогрешимость Большого Брата{173}.
«Новояз» Оруэлла – вымышленный язык, но многие его детали отражают и пародируют «деревянную речь» коммунистических властей Советского Союза и Восточной Европы{174}. Среди характеристик «деревянного языка», выделенных французской исследовательницей Франсуазой Том в диссертации 1987 года, особенно заметную роль играет приверженность абстракциям в ущерб конкретному, а также тавтологиям («Учение Маркса всесильно, потому что оно верно»), неудачным метафорам («фашистский спрут пропел свою лебединую песню») и манихейству, разделяющему мир на добро и зло, не оставляя ничего в промежутке{175}.
Коммунистическая партия Мао также вскоре после прихода к власти в Китае занялась лингвистической инженерией и создала новый политический словарь: одни слова были отменены, другим присвоили новые значения{176}. Партийные лозунги вбивались в мозги неустанным повторением. Людей учили различать между «правильным» и «неправильным» способом выражаться, это распространялось на все виды речи – отчет о работе, общеобязательные раунды самокритики и т. д.
Одно из наиболее подробных описаний того влияния, которое оказывает на язык тоталитаризм, оставил Виктор Клемперер{177}, немецкий еврей, лингвист, чудом выживший в Дрездене во время Второй мировой войны. Клемперер вел дневник, тщательно фиксируя повседневную жизнь в Германии под властью нацистов («Свидетельствовать до конца»), а также написал исследование («LTI. Язык Третьего рейха») о том, как нацисты использовали слова, словно «мизерные дозы мышьяка», отравляя и извращая немецкую культуру изнутри. Эта книга на исторических примерах с ужасающей ясностью демонстрирует, как рейх «проник в кровь и плоть масс»: эту идеологию несли выражения и синтаксические структуры, «вдалбливаемые в толпу миллионными повторениями и поглощаемые ею»{178}. Эта книга также – предостережение, столь же грозное, как «1984» Оруэлла, всем прочим странам и будущим поколениям: автократия способна исподволь и стремительно превратить язык в оружие для подавления критической мысли, для поощрения ханжества, для того, чтобы перехватить рычаги управления у демократических институтов.
Клемперер считал Гитлера гораздо более слабым оратором, чем Муссолини, и был поначалу удивлен тем, что лидер нацистов – злобный, неуверенный в себе человек с неприятным голосом и манерой переходить на крик – привлек столько последователей{179}. Он объяснял успех Гитлера не столько его человеконенавистнической идеологией, сколько умением обращаться поверх голов других политиков напрямую к «народу»: слово
Как и в Советском Союзе и маоистском Китае, так и в нацистской Германии слова подвергались зловещей метаморфозе. Слово
