Написанная Бурстином в 1962 году книга «Имидж» (на нее откликнулись бесчисленные авторы от французских теоретиков Бодрийяра и Ги Дебора до социальных критиков Нила Постмана и Дугласа Рашкоффа) предсказала реалити-шоу за десятилетия до того, как в наши гостиные вторглись Кардашьяны, Осборны или какие-нибудь отчаянные домохозяйки. Более того: Бурстин предвидел и появление кого-то очень похожего на Дональда Трампа: знаменитости, известной, по описанию Бурстина, «своей известностью»{157} (и даже ведущего шоу «Ученик знаменитости»){158}.
Рассказ Бурстина о Барнуме, импресарио и руководителе цирка XIX века, основателе нью-йоркской кунсткамеры, которую он заполнил подделками вроде русалки (позднее выяснилось, что это чучело обезьяны с пришитым к нему рыбьим хвостом), покажется современному читателю пугающе узнаваемым: самопровозглашенный «князь идиотов», чье «великое открытие состояло не в том, как легко провести публику, но в том, с каким наслаждением публика позволяет себя провести», лишь бы ее при этом развлекали{159}.
По мере того как идеалы вытесняются имиджем, пишет Бурстин, идея истины подменяется идеей «правдоподобия». Теперь уже мало кого интересует, является ли некое утверждение фактом, требуется одно: «Чтобы в него было удобно верить». И когда мерилом вместо истины сделалось правдоподобие, «социально вознаграждаемым искусством» стало искусство «придавать видимость истины»: неудивительно, что новыми владыками вселенной в начале 1960-х годов считались Безумцы с Мэдисон-авеню.
Бодрийяр продолжил эту аргументацию: в современной медиацентричной культуре люди научились предпочитать «гиперреальность», то есть симулякры и рукотворную реальность вроде Диснейленда, скучной повседневной «пустыне реального»{160}.
Писатели и режиссеры – Хорхе Луис Борхес, Уильям Гибсон, Станислав Лем, Филип Дик, Федерико Феллини – бились над теми же проблемами и создавали сюжеты, в которых границы между реальностью и вымыслом, действительностью и воображением, человеческим и постчеловеческим пересекаются, размываются и даже рушатся. В рассказе «Тлён, Укбар, Орбис Терциус» Борхес описывает тайное общество астрономов, инженеров, метафизиков, поэтов, химиков, моралистов, художников и геометров, которые изобрели планету Тлён: они разрабатывали географию этой планеты, ее архитектуру и философию. А потом элементы Тлёна стали проникать в реальный мир: то какое-нибудь изделие, то сохранившееся описание, а примерно в 1942 году процесс ускорился – рассказчик замечает, что учение Тлёна распространилось столь широко, что история, которую он учил в детстве, теперь стирается и заменяется «вымышленным прошлым»{161}.
Борхес проводит очевидную параллель между способностью вымысла, вроде Тлёна, проникать в сознание людей, и способностью смертоносных, замешанных на лжи идеологий заражать целые народы: и Тлён, и политическая идеология предлагают людям, истосковавшимся по смыслу, внутренне непротиворечивые нарративы.
«Почти сразу же реальность стала уступать в разных пунктах. Правда, она жаждала уступить. Десять лет тому назад достаточно было любого симметричного построения с видимостью порядка – диалектического материализма, антисемитизма, нацизма, – чтобы заворожить людей. Как же не поддаться обаянию Тлёна, подробной и очевидной картине упорядоченной планеты? Бесполезно возражать, что ведь реальность тоже упорядочена. Да, возможно, но упорядочена-то она согласно законам божественным – даю перевод: законам бесчеловечным, которые нам никогда не постигнуть. Тлён – даже если это лабиринт, зато лабиринт, придуманный людьми, лабиринт, созданный для того, чтобы в нем разбирались люди».
Те же темы мы встречаем в романах Томаса Пинчона – они кажутся еще более насущными в мире, перегруженном информацией. Охваченные своего рода духовным головокружением, персонажи Пинчона задают вопрос, уж не правы ли параноики – может быть, все точки непонятного нам узора соединяются злобным заговором, тайным умыслом. Или же правы нигилисты – этот шум не несет никакого сигнала, сплошь хаос и случайность. «Паранойя утешительна – фанатична, если угодно, – писал Пинчон, – пускай, однако есть ведь и антипаранойя, когда ничто ни с чем не связано – немногие из нас способны терпеть такое подолгу»{162}.
