«Оруэлл опасался тех, кто попытается лишить нас информации, – писал Постман, – а Хаксли страшился тех, кто даст нам ее столько, что мы будем искать спасения в пассивности и эгоизме. Оруэлл не хотел, чтобы от нас скрывали истину. Хаксли понимал, что истину можно утопить в океане бесполезного знания»{301}.
Постман полагал, что утопия Хаксли уже начала сбываться под конец ХХ века. Если описанные Оруэллом ужасы тоталитарного государства ближе к происходящему в Советском Союзе, рассуждал Постман, то угроза для либеральных демократий Запада (речь идет, напомню, о 1985 годе) точнее представлена кошмаром Хаксли – население до такой степени погрузилось в «очевидные банальности», что утратило способность вести себя как ответственные граждане{302}.
Этими рассуждениями Постман опередил время, но к ним в 2007 году вернулся Джордж Сондерс в эссе «Мегафон и смерть мозга»: он заявил, что за годы, пока в новостях бесконечно обсуждали О. Дж. Симпсона и Монику Левински, общенациональный дискурс заметно деградировал. Наш публичный язык, писал он, так оглупел, сделался «агрессивным, тревожным, унылым, разобщающим», что все «мы превратились в готовую мишень», когда потребовалось открыть существенную дискуссию о вторжении в Ирак – у нас на руках оставался лишь тот «грубый инструментарий гипербол, который мы пускали в ход, обсуждая О. Дж. и прочих»: трескучие выкрики громогласных всезнаек, которых Сондерс свел к символической фигуре «Парня с мегафоном» – этот парень орет в рупор, и пусть его уровень интеллекта застыл на уровне идиотии, уровень громкости довернут до «Перекричать и заглушить всех»{303}.
Но хотя Постман весьма проницательно оценивает роман Хаксли (а Хаксли с поразительной точностью предвидел нашу эпоху отвлечений), все же антиутопию Оруэлла ему тоже стоило перечесть. А может быть, только сейчас нападки Трампа и его администрации на саму идею истины вернули «1984» актуальность – читатели это увидели, и в первые же месяцы Трампа в Белом доме роман Оруэлла вместе с «Истоками тоталитаризма» Ханны Арендт возглавил списки бестселлеров{304}.
Ложь Трампа, его усилия заново определить реальность, нарушение правил и традиций, ставшие нормой хейтерские речи, нападки на прессу и суд, на саму систему выборов – достаточная причина для того, чтобы группа «сторожевых псов демократии» Freedom House заявила: первый же год правления Трампа вызвал «более глубокую и быструю эрозию собственных демократических стандартов Америки, чем наблюдалось когда-либо прежде»{305}. И достаточная причина для того, чтобы нарисованный Оруэллом портрет тоталитарного государства, где Большой Брат контролирует все нарративы и формирует как настоящее, так и прошлое, вновь сделался актуален для нас.
Трамп часто кажется чем-то вроде набора персонажей из басен Эзопа в одном лице, с легко распознаваемой моралью: «кто спит с собаками, наберется блох» или «верь тому, что человек сам о себе говорит», но, поскольку он стал президентом Соединенных Штатов, за его поступками не следует такая очевидная мораль, и от них расходятся круги во все стороны, это уже что-то вроде цунами, вносящего хаос в жизни миллионов людей.
После того как Трамп уйдет с этого поста, понадобятся годы, чтобы компенсировать урон, нанесенный американским институтам и международной политике. А поскольку его приход к власти – симптом существенных глубинных явлений в стране – нарастающего политического раскола, потока фейковых сюжетов в соцсетях и изоляции каждого человека внутри собственного информационного пузыря – то и уход Трампа со сцены не приведет мгновенно к восстановлению и исцелению истины.
Филип Рот говорил, мол, ему и в голову не приходило, что «катастрофа XXI столетия, которая обрушится на США, самое унизительное из мыслимых несчастий» явится в облике «зловеще нелепой фигуры из комедии дель арте – хвастливого болвана»{306}. Нелепость Трампа, нарциссическая склонность сводить любую ситуацию к самому себе, бесстыдная ложь и глубочайшее невежество легко могут отвлечь внимание от более существенной проблемы: с какой готовностью конгрессмены-республиканцы облекли его чрезвычайной властью, разрушив всю сложную систему сдержек и противовесов, предусмотренную отцами-основателями, с каким равнодушием треть населения страны взирает на попытки ниспровергнуть Конституцию, как быстро российская дезинформация проникает в культуру, где существенно сократилась программа по истории и обществоведению.
В прощальной речи 1796 года Джордж Вашингтон с пугающей проницательностью описал те угрозы, с которыми ныне столкнулась Америка{307}. Чтобы уберечь свое будущее, рассуждал он, молодая страна должна бдительно охранять Конституцию и отбивать любые попытки нарушить то разделение и равновесие властей, которое он столь тщательно выверял вместе с другими отцами-основателями.
