— Это человек, господин Браун, — жестко ответил Мозер. — И он зачем-то затеял эту омерзительную игру. А вы скрыли это от нас! Теперь Каролина Уэзерби мертва!
— Может, это все-таки несчастный случай? — подала голос бледная Кристенсен.
— Точнее скажет наш медэксперт. Но из того, что я видел, фрау Кристенсен, это убийство. И кровь этой женщины на ваших руках.
Он забрал письмо и направился к выходу из кабинета.
— Господин Мозер! — окликнул его Браун. — Мы бы попросили вас… Нет… Мы вынуждены настаивать. Не сообщайте, пожалуйста, прессе, что это было убийство!
Мозер развернулся и смерил обоих взглядом. Кристенсен зажмурилась и качала головой. Браун выглядел решительно.
— То есть теперь вы и сами утверждаете, что это было убийство? — Мозер усмехнулся.
— Что вы себе позволяете! — вспылил Браун. — Вам не понять! Это репутация театра! У нас вскоре должна быть открытая репетиция! Театральный сезон…
— У вас убивают второго человека за сутки, а все, о чем вы способны думать — ваша репутация? Или, может, деньги?
— Нет, но… — Браун стушевался.
— Нет, господин Браун. Я обязательно сообщу обо всем прессе.
Публики в зале не осталось, на сцене работали эксперты, и пора было идти и опрашивать весь персонал. Мозера чудовищно занимало, кто такая эта Мария, о которой говорила Гретель и писал этот Призрак. А еще его интересовало, кому принадлежала гримерка.
— Лео, — Мозер окликнул Графа, осматривавшего тело Уэзерби.
— Рихард, дай-ка мне поработать, — ворчливо отозвался тот. — Знаешь ли, ты выдернул меня прямо с ужина…
Мозер смерил Графа взглядом — тот сменил привычный серый костюм и песочный тренч на вечернюю черную тройку и темно-синий плащ; и теперь Мозер гадал, не разгуливал ли Лео по Вене еще и в цилиндре и при трости.
— Я про Бека.
— Декоратора? — Граф отвлекся и посмотрел на Мозера сквозь стекла очков.
— Да, — кивнул тот. — Скажи, орудие убийства… Это могла быть скрипичная струна?
— Рихард, — Граф тяжело вздохнул. — Я не могу понять, тебе нужно мое заключение по этой леди? Не мог бы ты меня не отвлекать?
— Хорошо-хорошо, — Мозер поднял руки. — Прошу прощения, Лео.
— Да, могла, — пробубнил Граф, уже наклонившись к лицу Уэзерби и принюхиваясь. — Скрипичные струны часто делаются из кишок, нейлона и сверху оплетаются медью. Но надо проверять толщину. Наклонись-ка сюда, Рихард. Чувствуешь?
Мозер наклонился. Глядя на Уэзерби вблизи, он подумал, что она оказалась куда старше, чем выглядела со сцены. Густо покрытое гримом лицо, бледные приоткрытые губы, острый нос, круги под глазами — теперь она совсем не напоминала мальчишку Танкреда. Мозер осторожно втянул воздух: он пах нафталином, жирным кремом и…
— Горький миндаль, — проговорил он. — Цианистый калий?
— И зачем я только выезжаю на твои дела, Рихард, когда ты прекрасно знаешь все сам?
— Гретель, подскажите, чья это гримерная? — Мозер указал на дверь комнаты, куда выходило зеркало.
— Марии, — вздохнула она, утирая слезы с лица.
— Вы говорили, Каролину не любили?
— Не любили, — подтвердила Гретель, — но не так, чтобы убивать… Понимаете, она постоянно пыталась устанавливать свои порядки. Скандалила.
— А Мария? — уточнил Мозер. — Что вы можете сказать о ней?
Гретель как-то странно усмехнулась и отвела взгляд.
— Не о ней, — тихо проговорила она. — О нем. Пойдемте, он, должно быть, у себя. И он сам вам все расскажет.
У Мозера голова шла кругом. Мало того, что Марией оказался тот самый темноволосый молодой человек с печальным лицом, так он еще и был совершенно не похож на убийцу. Звали его Кристиан Мария Штайнер, и он был обладателем феноменального контратенора. На скрипке, как выяснилось, не играл — скрипачом был его ныне покойный отец, Патрик Штайнер. В детстве мальчик учился, но коварный инструмент так и не поддался ему: ни отец, ни его хороший друг, Карл фон Розенберг, ни бывший дирижер оперы, некий Эрик Пихлер, не смогли научить Кристиана хорошо играть. Тот исправно пел в хоре, но все пророчили конец его певческой карьеры с мутацией. Однако позже произошло своего рода чудо: верхи у Кристиана окрепли, налились серебром, и дальнейшие занятия с отцом, хормейстером театра и господином Пихлером сделали свое дело.
— Почему Мария? — недоумевающе переспросил Мозер.
— Это из-за голоса, — пояснил Штайнер с улыбкой. — И от того, что меня считают слишком чувствительным.
— Это я заметил, — проворчал Мозер, бросив беглый взгляд на промокший от слез платок в длинных пальцах Штайнера. — Господин Штайнер, вы в курсе, что оказались предметом торга? Что новую администрацию театра вынуждали поставить вас на роль Такнреда?
— Бред какой-то, — Штайнер тряхнул головой. — Я готовлюсь к роли Никлауса в “Сказках Гофмана”. Я, конечно, знаю партию Танкреда, но… У вас есть подозрения, кто мог так ужасно поступить?
Мозер смерил Штайнера взглядом.
— У вас был конфликт с Каролиной Уэзерби?
— Увы, — Штайнер залился краской. — Она считала меня гомосексуалистом и постоянно оскорбляла.
Мозер едва удержался, чтобы не уточнить, правда ли это.
— А что насчет Бека?
