— Вы правы, — подтвердил тот. — Никакой культуры. Когда директором оперы был мой старинный приятель, такого не было.
Мозер навострил уши — ему не слишком была интересна стариковская болтовня о негодной молодежи, но он точно знал: Макс никогда ничего не делает просто так.
— О, ваш приятель был директором оперы?
— Да, — благообразный с подозрением уставился на Макса. — Меня зовут Карл фон Розенберг, я раньше играл в здешнем оркестре на скрипке, а теперь только преподаю, — он протянул руку Максу. — А это моя жена, фрау Эмма фон Розенберг. Вы любитель оперы?
— Макс Кох, — тот ответил на рукопожатие. — Как вам сказать… У меня никогда не было толком на это времени, но моя душа всегда стремилась к искусству. Вот теперь, на пенсии, я наконец наслаждаюсь.
— Понимаю, — согласился Розенберг. — И как вам?
— Если не говорить об этой компании, — Макс рассмеялся.
Мозер скосил глаза на обоих — он нутром чуял, что этого Розенберга надо разговорить. И теперь от ответа Макса зависело очень многое. А еще Мозер обратил внимание на еще одного выхолощенного человека с сединой в висках. Он сидел на одном из задних рядов ложи и осматривался.
— Я не знаток, как вы уже поняли. Раньше я работал сотрудником пожарной безопасности.
— Вы? — Розенберг усмехнулся. — Не могу даже представить себе вас в мундире! А ты, Эмма? Только посмотри!
— Нет, — фрау Розенберг вежливо улыбнулась.
— Но тем не менее, — Макс улыбнулся ей в ответ и поправил очки. — Знаете, уважаемый. Это прекрасная музыка, прекрасный оркестр, но мне чего-то не хватило. Как, говорите, зовут исполнительницу роли Танкреда?
Розенберг просиял.
— Уэзерби. Каролина Уэзерби. Она канадка, — он скривился. — Ей совершенно не хватает европейской глубины, чтобы прочувствовать этого юношу! Ей стоит петь в оперетте! Или в более поздней опере, но Россини! Право слово, опера-сериа! Я поражен!
— Они бы еще дали ей роль… — Макс замялся. — К примеру, вагнеровской Вальтрауте!
Мозер не смог сдержать удивления — он понятия не имел, что Макс что-то смыслит в опере.
— При моем друге такого не было, — отметил Розенберг.
— При твоем друге мы бы ни за что не ютились в этой ужасной ложе, — посетовала фрау Розенберг. — Представляете, новый директор аннулировал наши контрамарки! И нам пришлось выкупать билеты в последний момент, когда и мест-то приличных не осталось!
Мозер обратил внимание, что выхолощенный господин сзади прислушивается к разговору.
— А его заместительница, — она перешла на сипловатый старушечий шепот. — Вы только представьте себе, ее отец — тоже то ли канадец, то ли американец! Возмутительно!
— Да, — покивал Макс. — Полностью с вами согласен!
— Вы слышали, как эта канадка исполнила “Di tanti palpiti”? Это же ужасно, ужасно! — продолжала старушка, от возмущения ее лоб даже покрылся испариной, и она достала из ридикюля платок, отороченный кружевом и промакнула лицо.
— Никакой патетики, — поддакнул Розенберг. — Таких, как она, и вовсе нельзя подпускать к сцене.
— Но позвольте, — Мозер не смог молчать. — Ей рукоплескал весь зал. Хотите сказать, что все слушатели ничего не смыслят в опере?
Старушка ахнула, Розенберг покачал головой.
— Простите моего племянника, он еще молод, — заулыбался Макс.
— Что же вы не научили его хорошим манерам? — скривилась старушка.
— Я очень дурно усваиваю новое, — процедил Мозер. — И по мне, у этой певицы прекрасное… контральто.
— У вашего племянника пока вовсе нет вкуса, — сочувственно протянул Розенберг. — Но вы не переживайте, вкус, как и манеры, можно воспитать.
— Боюсь, уже поздно, — Мозер мотнул головой и осмотрелся.
Выхолощенный пропал из ложи.
Началось второе действие. Шумная компания, к вящему неудовольствию Розенбергов, заняла свои места, выхолощенный так и не появился. Когда пришло время “Oh Dio… lasciarti io deggio”, Уэзерби подняла кубок, пригубила вина и принялась петь. После первой же фразы она выронила кубок, с ужасом воззрилась в зал, схватилась за горло и упала замертво.
Мозер, расталкивая всех, бросился к выходу из ложи.
— То есть вас все-таки шантажировали! — Мозер мерил шагами кабинет господина Брауна. — И вы молчали! Чего вы боялись? Потерять деньги? Репутацию? Так получите!
— Но, господин Мозер, мы даже представить себе не могли, что смерть Бека может быть связана… — оправдывался Браун.
Кристенсен сидела поодаль, неестественно прямая, застывшая, точно статуя. Мозер взял письмо и всмотрелся в напечатанный на машинке текст.
Уважаемые господа Оливер Браун и Абигаль Кристенсен!
Я уже писал вам, что наше сотрудничество может быть плодотворным, однако вы предпочли нарушить все мои условия.
Во-первых, я не получил своего жалования. Во-вторых, вы продали билеты в ложу номер пять. В-третьих, вы отдали роль Танкреда канадской пустышке Уэзерби, тогда как я писал, что роль должна принадлежать Марии.
Судя по всему, вы добиваетесь продолжения череды пугающих случаев в Опере, и, поверьте мне, они всенепременно продолжатся.
Вечно Ваш,
П.О.
— Господин Мозер, вы сам-то верите в этот бред? — вскипел Браун. — Призрак…
