На рассвете Аллейн и Фокс поднялись на колокольню. Винтовая лестница вела к чрезвычайно узкому дверному проему, с которого открывался прекрасный вид на Литл-Коплстоун, объятый утренним туманом и нежившийся в первых лучах солнца. Фокс хотел уже выйти на галерею, но Аллейн остановил его и указал на дверные косяки, заросшие заячьей капустой5.
На высоте трех футов от пола кто-то содрал зеленую поросль, оставив полосы шириной около четырех дюймов; крохотные фрагменты растений прилипли к камням. С царапин на дверных косяках Аллейн осторожно снял волокна какой-то темной пряжи.
– Обычная история, – вздохнул он, – старая как мир. О господи…
Они вышли на галерею и на мгновение оказались в водовороте утробного воркования и хлопанья крыльев. Стая голубей вылетела с колокольни. Галерея была узкой, а балюстрада действительно низенькой.
– Если тут есть что осматривать, – сказал Аллейн, – я охотно уступлю эту часть работы тебе, дорогой Фокс.
Тем не менее он нагнулся над балюстрадой и тут же опустился на колени.
– Погляди сюда. Бейтс клал тут открытую Библию – разрази меня гром, если я ошибаюсь! Вот крошка кожаного переплета, поцарапанного о камень, и даже целая оторвавшаяся чешуйка. Библию явно двигали кнаружи. Осталось выяснить, зачем. Зачем?
– Покойник случайно подтолкнул ее коленями, попытался удержать и потерял равновесие.
– Но зачем открывать Библию в темноте? Почитать при лунном свете? «И раскину на него сеть Мою, и будет пойман в тенета Мои»! Или ты намекаешь, что Бейтс подчеркнул эту строчку и бросился головой вниз на камни?
– Я ни на что не намекаю, – пробурчал Фокс и добавил после паузы: – Вон старый перечник Эдвард Пилброу подметает мощеную площадку. Отсюда он сильно смахивает на жука.
– Пусть смахивает хоть на носорога, но, ради всего святого, не наклоняйся так, у меня от этого мороз по коже. Давай-ка соберем следы, пока их не сдуло ветром.
Они спасли фрагменты кожи и сложили их в конверт. Больше на галерее делать было нечего, поэтому детективы спустились с колокольни, прошли через ризницу и отправились домой завтракать.
– Ну, дорогая, – сказал Аллейн супруге, – задала ты нам задачу.
– То есть ты тоже думаешь?..
– Да, есть кое-какие нестыковки. И потом, разве никто не заметил, как Бейтс встал и вышел? Я знаю, он сидел на последней скамье, но неужели никто не обратил внимания?
– Может, священник?
– Нет, я его спрашивал. Он был всецело сосредоточен на проповеди.
– Тогда миссис Симпсон? Она как раз сидит лицом к нефу за своей красной портьерой.
– Мы навестим ее, Фокс. Заодно я отправлю пару телеграмм в Новую Зеландию. Эта бодрая толстуха держит магазин тире почтовую контору и наверняка читает все открытки. Как раз по твоей части – ты же неотразим в глазах почтмейстерш. Идем.
Сидя за стойкой, миссис Симпсон решала кроссворд и лакомилась лакричными конфетами. Аллейна она приветствовала с воодушевлением. Инспектор представил ей Фокса и удалился в угол составлять телеграммы.
– Какое несчастье! – воскликнула миссис Симпсон, сразу беря быка за рога. – Шок, настоящий шок! Такой приятный маленький джентльмен, лучшего и желать нельзя. Типичный новозеландец – я их за милю узнаю, да еще и друг мистера Аллейна, как мне сказали, а я сто раз повторяла и еще раз скажу, мистер Фокс: там, на верхотуре, нужно поставить заслон, чтобы такое больше не повторялось. Хоть проволочную сетку, а то и кованую решетку. Но они все тянут, откладывают из года в год, и вот вам результат! История повторяется. О деревне уже идет дурная слава. Это же кошмар!
Фокс купил у миссис Симпсон пачку табаку и осыпал ее комплиментами по поводу обустройства магазина, ловко перейдя к восхищению всем Коплстоуном. Он уверял, что столь приятное общество можно найти только в маленьких, уютных поселениях. Покоренная миссис Симпсон предложила ему конфету.
– Насчет приятного общества, – усмехнулась она, – не исключаю, что так оно и есть. Хотя мне и не стоит роптать. Я же кокни6, мистер Фокс, а значит, чужачка. Всего-то двадцать четыре годочка тут прожила, а для Коплстоуна это не срок.
– Ах, – опечалился Фокс, – значит, вы не можете помнить трагедии былых времен. Хотя вы в любом случае слишком молоды, простите мою вольность, миссис Симпсон.
После этого классического приема Аллейн уже не удивился, когда миссис Симпсон пустилась подробнейшим образом описывать житье-бытье обитателей Литл-Коплстоуна. Особенно ярко она описала мисс Харт, которая, как намекнула рассказчица, много лет неравнодушна к Ричарду Де’Ату.
