На экране высветился номер Пиногриджова.
– Алло, Платон Степанович! Что же вы не сказали, что вы друг Тараса Корнилова? Мы сейчас с ним сидим, я пью пуэр. Да, он вам привет передает, – судя по шуму на втором плане, за столом собралась веселая компания, и чай в ней пил только зожник Пиногриджов. Платон Степанович живо представил себе попойки, которые изображали на своих полотнах фламандские художники семнадцатого века. Всем весело, все шатаются, кто-то уже упал. Тогда тоже любили «рассказывать», как весело всем было, когда все напились. – Так я помню про сюжет, то есть вспомнил. Только вы должны мне пообещать, что это останется между нами.
– Обещаю.
– Смотрите. Я вам верю. Понимаете, нам, художникам, много говорить нельзя, потому как народ неправильно поймет. Знаете анекдот? Про слона не продашь?
– Да-да. Это важный анекдот. Я бы даже сказал, аналог коана[12].
– О, – до Пиногриджова внезапно дошло, что Корнилов неспроста расположен к Смородине, – а может, вы приедете к нам сейчас? Обсудим. Я дам вам адрес единственного магазина в Москве, где продают настоящий пуэр. Он полезен для почек.
– Может, и приеду. Но сейчас, позвольте, я предположу, а вы подтвердите или опровергните. Ольга хотела такую фреску, чтобы все упали. Вы предложили один эскиз, другой, но она требовала сделать еще и еще более вызывающе. Чтобы уже точно все назначили ее самой современной, самой смелой, самой главной по contemporary art. Не удивлюсь, если она пыталась улизнуть от подписания договора, потому что хотела прокатить вас с гоно- раром.
Художник вздохнул.
– Вы как будто бы там были. Мы теперь без адвоката ни шагу.
– И это правильно. Сталин возник исключительно для привлечения внимания. Триггерная фигура, гениталии которой точно будут обсуждать. Про мужа она вспомнила в процессе, поэтому его голова отличается такой свежестью исполнения.
– Переделывать пришлось целый кусок! Вырезать, заново грунтовать. Я еще удивился, что она про мужа сразу не вспомнила.
– Она с юмором была. Только почему все так бодипозитивно?
Пиногриджов прыснул.
– Это Буба. Он принес ей несколько каталогов венецианских биеннале, такого закрутил, что она согласилась на пузики и волосатые ноги. Ну, а мы повеселились.
– Это великолепно. Ваша работа подарила мне множество интересных часов жизни. Спасибо вам.
– Это вам спасибо. Так, может, вы все же приедете?
Даниил многое мог бы рассказать о своем детстве и особенно отрочестве в большом доме. У людей, как правило, очень кинематографичное, черно-белое представление о злодеях. Только в последнее время Голливуд, нехотя эволюционируя, пытается показывать злодеев объемными. Здесь его обидели, здесь мама не любила. В жизни все еще хуже.
Это Лену отлучили от дома, как только она перестала быть удобным и радостным пухляшом. Ей повезло. А Даню по-прежнему привозили. Родители строго наказывали ему нравиться своим влиятельным родственникам, потому что они помогут «устроиться в жизни». «Для того, чтобы устроиться в жизни, нужны деньги или блат. Ни того ни другого у нас нет».
Злодей для подростка ‒ это вовсе не человек в черном, который смеется карикатурным «сатанинским» смехом. Иногда это заботливый, высокообразованный родственник, который здесь тебя выслушает, там пожалеет, тут по плечу погладит, сделает подарок. Ты и не заметишь, как его руки окажутся у тебя в трусах. И ты чувствуешь себя не вправе сопротивляться. Это же тот самый добрый родственник. Что люди скажут?
Даниилу было совершенно некому пожаловаться. Был ли у него интерес к сексу в пятнадцать лет? Был. Хотел ли он, чтобы его разделила тетя с дряблой шеей, на тридцать лет старше? Нет. Мог ли он сказать ей об этом? Тоже нет.
Когда он оставался один, то чувствовал ярость.
